Девочка моя
Шрифт:
Миша опускается к моим ногам и, задрав вверх широкую брючину, присвистывает:
— Да тут конкретное воспаление. В больницу ты, конечно, не ездила?
— Ну, какая больница, Миш?
— Доедай. Я тебя в травмпункт отвезу. Здесь недалеко.
Я что-то там лепечу, возмущаясь, но Гуськову до моих причитаний как будто совсем дела нет. Он, активно работая челюстями, доедает свою шакшуку и переключается на сырники. Ну… Я тоже принимаюсь за круассан. Доев, едем в травму. К тому моменту нога прилично так отекает и
— Мама! — ахает Катя.
У меня сердце буксует. А ноги, которые меня и без того не очень-то держали, окончательно слабеют. Так, что я, может быть, даже упала бы, если бы меня не придержал Миша.
Судорожно облизываю мгновенно пересохшие губы. С глупой улыбкой смотрю на Катюшу, сидящую у кабинета травматолога. Перевожу взгляд на потрепанного плющевого зайца у нее на коленях. На розовый пластырь с единорогом, украшающий ее лоб. И только потом обращаю внимание на Андрея.
Наши взгляды сталкиваются. Чарский выглядит так, будто не спал примерно столько же, сколько и я. Взъерошенные волосы. Щетина. Темная футболка под расстегнутой курткой. В руках бутылка с водой.
Катя тем временем соскальзывает с кушетки.
— Катюш, стой, — дергается Андрей, но поздно. Она уже несется ко мне через весь коридор. Мне остаётся только распахнуть объятья. Гуськов перехватывает меня за талию и крепче прижимает к себе.
— Мамоська! — врезается в меня Катя, выбивая дух из нас обеих.
— Привет, Катюш. Ты опять меня с мамой спутала? Я — Инга, помнишь? Тетенька, которая организует твой праздник.
В общем, все правильно говорю. И крепко прижимаю ее к себе. Потому что говорить я могу что угодно. А чувствовать — нет. Меня ломает. Катя пахнет детством, клубничным шампунем, пластилином и немного лекарствами.
Ее маленькие ручки обнимают меня за шею. Я на секунду закрываю глаза, позволяя себе насладиться этими бесхитростными объятиями. Открываю и… встречаюсь взглядом с Андреем.
Отстранившись, я тычу пальцем в курносый нос:
— Поняла? М-м-м?
— Неть. — Хмурится.
— Ну, это ничего. Поймешь еще. Лучше расскажи, что с тобой приключилось? День рождения отменяется, или нет?
— Я упала.
Голос у Катюши трагический.
— Сорвалась со шведской стенки. Вроде ничего страшного, но я решил перестраховаться, — поясняет Андрей, подходя ближе.
Катя включается в диалог, с гордостью делясь подробностями своего падения и активно размахивая руками. Я киваю, слушая ее вполуха. И впитываю, впитываю, впитываю в себя каждый ее взгляд, каждый жест и поворот головы.
— А ты ко мне плиехала, да? — спрашивает, немного выдохшись.
— Ну… Вообще-то я тоже свалилась.
— Со сведской штенки?
— Ах, если бы. Все гораздо прозаичнее — я упала со стремянки.
— Тозе вниз головой?
— К счастью, нет, —
— Залко.
Мои губы невольно растягиваются в улыбке. Разве можно быть настолько очаровательной? Жалко ей… Вот умора. Катюша в ответ тоже улыбается. Твою ж мать. Как щемит в груди!
— Чарская Екатерина Андреевна! — окликает Катю медсестра. Улыбка на губках Катюши меркнет.
— Не хосю к влачу. У миня нисе не болит.
— Болит, не болит, а провериться надо, — стоит на своем Андрей. — Тебя просто посмотрит доктор. А потом мы поедем есть мороженое.
— И сколько зэ саликов ты мне купишь?
— Два?
— Тли! И посыпку-селдечки.
— Ладно! Сердечки — так сердечки. Покажешь, — теряет терпение Андрей. Я разжимаю руки, и Катя отходит к отцу, напоследок еще раз крепко-крепко меня обняв.
— А ты пойдес с нами есть молозыное?
— Боюсь, нет. К завтрашнему дню мне нужно быть огурцом, поэтому сегодня я буду лечиться, — сиплю я.
Катя выглядит расстроенной, но перспектива провести завтрашний день в моей компании заставляет ее смириться с действительностью и не спорить.
— Это она? — несколько напряженно интересуется Гуськов, о котором я уже забыла и думать.
— Она? — недоумеваю я.
— Ну, да. Девочка, которая думает, что ты ее мама.
— Ты же слышал, зачем спрашиваешь? — хмыкаю я. — Как думаешь, какова была вероятность того, что мы снова встретимся?
— О, да господи! Инг, ну ты ведь разумная женщина!
Я опускаю взгляд на собственные руки. На след от обручального кольца на пальце, которое я сняла перед тем, как меня забрали в родзал, да так больше и не надела… И вздрагиваю от крика. Осмотр Катюши, похоже, не задался.
— Мама… Ма-а-амоська…
— Дурдом. Я выйду покурить, — бормочет Гуськов.
— Давай, — пожимаю плечами. Мне, признаться, сейчас лучше побыть одной. Эти слова, то, как она их произносит, режет мне сердце!
Стоит Мише выйти за дверь, как из кабинета высовывается лохматая голова Андрея.
— Инга, прости, я знаю — это странная просьба, но ты не могла бы к нам присоединиться?
Могла бы! Я вскакиваю так быстро, будто все это время только и ждала его предложения. Катя за дверью принимается рыдать еще громче, поэтому я буквально вламываюсь в кабинет травматолога. С ума сойти.
— Ну, ты чего? Больно, что ли? Тщ-щ-щ… — шепчу я, морщась от боли собственной. Катя уже в той стадии истерики, когда и двух слов связать не может. Я подхватываю ее со стула, сжимаю в объятьях и принимаюсь туда-сюда покачивать, приговаривая что-то бессвязное. Но успокаивается малышка, лишь когда я додумываюсь продемонстрировать ей свою ободранную ногу. Дескать, гляди, че у меня есть! Твоя шишка — вообще фигня по сравнению с этим. Катя впечатляется. И даже доктор присвистывает.
— Тоже шведская стенка?