Девочка моя

Инга

Утро в лавке приятно пахнет кофе, разнотравьем и деньгами, которые люди с готовностью отдают за свечу, саше или диффузор от моего бренда. Выбор ароматов у нас такой, что случайный посетитель легко может зависнуть между полками на пару часов, несмотря на то, что запрос плюс-минус у всех один — люди хотят, чтобы их дом пах дорого. Мы вполне удовлетворяем этот запрос. Вот и новая коллекция вышла. Я как раз расставляю банки с новенькими свечами на расположенной

по центру зала витрине, с тоской гадая, что наступит раньше: день оплаты аренды или мой нервный срыв.

Словом, все как всегда. Ничего нового.

В капучинаторе шипит молоко. Лиза за стойкой улыбается очередному посетителю. По моей просьбе она очень старается быть милой. Но в ее темных глазах один черт читается: «Попался, миленький, сейчас ты оставишь у нас ползарплаты». И меня все навязчивее преследует мысль, что Лиза с её хищной хваткой, громким смехом и манерами рыночной торговки, способной всучить шампунь даже лысому, совсем не подходит этому месту. На фоне льняных салфеток, деревянных подносов и баночек, украшенных кружевами, она выглядит как случайно угодивший на ретрит коллектор.

Впрочем, именно Лиза делает половину нашей выручки. Только это и останавливает меня от того, чтобы с ней попрощаться. Я надеюсь, что останавливает, да… Ибо мне не хотелось бы потерять такого продажника.

В задумчивости оборачиваюсь. И залипаю на высоком мужчине в темном пальто. Он стоит у кофейной стойки, просматривая что-то в телефоне. У него хищный профиль, темные волосы, дорогие часы и спокойная уверенность человека, привыкшего прогибать под себя этот мир.

Знакомый типаж. Очень напоминает моего бывшего мужа. Хоть мой магазин находится в самом центре, и какие только богатеи в него не захаживают, далеко не каждый из них производит такое неизгладимое впечатление.

Смутившись, отвожу взгляд. И вдруг замечаю стоящую рядом с мужчиной девчушку. Маленькую. В сиреневом комбинезоне, белой шапке с помпоном и с игрушечным зайцем под мышкой. Она изучает витрину с печеньем так, словно выбирает инвестиционный портфель. Я улыбаюсь, несмотря на то, что камень, лежащий у меня на душе, в моменте становится тяжелее раз в сто.

«Это просто ребёнок», — напоминаю себе. А под камнем все с хрустом трескается и проваливается куда-то под рёбра.

Ей примерно годика три.

Моей сейчас было бы столько же.

— Это с сыкаладом? — деловито уточняет у Лизы девочка, указывая на печенье.

— Да.

— Мне вот скока… — девочка растопыривает крохотные пальчики.

Пять?! А в попе не слипнется? Вот хитрюга!

— А папа разрешит?

Лиза косится на мужчину, а тот даже не отрывает взгляда от телефона.

— Нет, — говорит спокойно.

— Пасиму?

— Потому что ты потом не будешь есть нормальную еду.

— Это номальная еда.

С моих губ срывается приглушенный смешок. Девочка вместе с отцом поворачиваются на звук. Несколько секунд меня внимательно разглядывают. Я смущенно отворачиваюсь, делая вид, что поправляю коробочки с мылом. Беру с подноса тяжёлую свечу, готовая поклясться, что маленькая любительница шоколада продолжает сверлить меня взглядом. Делает она это так внимательно и странно, что ошибиться сложно. Мне становится не по себе. И вообще начинает казаться, будто я её уже где-то видела.

Светлые ресницы. Серьёзный взгляд. Маленький рот бантиком. И розовые после улицы щеки. Нет-нет, будь так, я бы точно ее запомнила.

Она

внезапно отпускает руку отца.

— Катя, — произносит он автоматически.

Не строго. Просто… будто бы привыкнув ее контролировать. Так, наверное, и должен себя вести хороший отец. То, что он хороший, видно сразу. Шапка у ребёнка поправлена. Шарф завязан. Какао он ей заказал не горячее... То есть предусмотрел буквально каждую мелочь.

Но тепла в нём почему-то не чувствуется. Словно забота о девочке — еще одна обязанность, к которой мужчина его типажа относится со всей ответственностью. Иначе он бы не был собой.

Девочка делает шаг ко мне. Потом ещё один. Я, замерев, наблюдаю за ее приближением.

— Катя, — повторяет мужчина с еще большей настойчивостью.

А малышка, не обращая на отца внимания, срывается с места, подлетает ко мне стрелой и одним словом переворачивает мой мир с ног на голову:

— Мама!

Нет. Своего ребенка я видела разве что на снимке УЗИ.

Губы немеют. Стеклянная банка со свечой выскальзывает из моих ослабевших рук и разбивается о пол. Мужчина мгновенно подаётся вперёд. Реакция у него, надо отметить, молниеносная. Он успевает подхватить дочь, спасая девочку от осколков, и даже перехватывает ее накренившийся было стакан, к которому я тоже тянусь, чтобы не дать разлиться какао. И в этот момент маленькая ладошка касается моей руки. Тёплая. Мягкая, ладошка с крохотными пальчиками и ноготками, разукрашенными, по-видимому, фломастерами.

У меня внутри всё переворачивается.

Девочка смотрит на меня снизу вверх. И с еще большей настойчивостью повторяет:

— Мама.

Облизываю губы, чувствуя, как сердце в груди перестаёт биться.

Мужчина замирает тоже.

Лиза за стойкой переводит взгляд с меня на ребенка и обратно.

В лавке вдруг становится очень тихо. И только кофемашина шипит.

— Катя, — голос мужчины звучит резко. — Ну, что ты придумываешь? Извините нас…

Я киваю с идиотской улыбкой. И больше ни-че-го не могу сделать, даже отступить, потому что девочка тянется ко мне, гипнотизируя своими кукольными глазищами. Сама не своя, треплю ее по помпону. А эта проказница, пользуясь подходящим моментом, обнимает меня за шею, да так уверенно, будто делала это тысячу раз.

— Мама, — повторяет она попугаем.

Я не могу пошевелиться. Не могу вдохнуть. Потому что от неё пахнет какао, детством и улицей… Потому что её руки очень цепкие — и толку, что маленькие. Потому что моя дочь так и не родилась, и теперь… Теперь я веду себя просто неадекватно!

— Нет, Катя. Ну, что за выдумки? Простите, — поджимает губы мужчина, пытаясь как-то отлепить от меня девчушку. Но та извивается, не дает. А когда он принимается оттаскивать ее силой, начинает визжать! Да так, что на нас оборачиваются забредшие в лавку туристы.

— Мама! — вопит Катя, вцепившись в меня так, будто на дворе атомная война, а я — ручка от двери, ведущей в бомбоубежище.

— Катя.

— Мама! Моя мамоська… Уди! Я хатю к мамоське…

Господи.

Тоненький детский визг ударяет прямо по нервам. Я зачем-то глажу Катюшу по хрупкой, подрагивающей от эмоций спинке.

Это плохая идея. Очень плохая. Прямо-таки хуже не придумаешь. Оправдывает меня только то, что малышка мгновенно затихает. Только всхлипывает мне куда-то в шею. У мужика натурально дергается глаз. И сейчас он уже не выглядит таким уверенным, как вначале.