Девочка моя
Шрифт:
— Ты что-то хотел? — спрашиваю прямо. Потому что сил на светские разговоры и танцы с бубном у меня сейчас нет.
— Да нет. Просто понял, что соскучился.
О как! Интересно…
Глава 2
Инга
По образованию я — химик, а в душе — эстет. Я кайфую от всего, что хорошо выглядит и вкусно пахнет. К тому же от бабки-травницы
— Будешь кофе?
— Давай.
Гуськов усаживается за большой стол, который мы обычно используем, когда проводим мастер-классы. Есть у нас и такая услуга. Понять, что это вряд ли обеденная зона, несложно, но Миша плевать на это хотел. Он считает, что таким, как он, все позволено. Почему? Не знаю. Наверное, в силу собственной исключительности.
Я ставлю рожок в кофемашину чуть резче, чем нужно.
— Тебе какой?
— А ты не помнишь?
Краснею. Мне не хотелось бы, чтобы мой вопрос прозвучал как попытка доказать, что я и думать о нем забыла. Миша всегда пил самый скучный кофе на земле. Без сиропов, молока, добавок и прочего «пидорского баловства», как он выражался.
Нажимаю на кнопку пролива. Машина начинает шуметь. Гуськов лениво осматривается по сторонам.
— Красиво тут у тебя. Атмосферно.
— Спасибо.
— Удивительно. Не думал, что ты так развернешься.
— Мне нравится то, что я делаю.
— Да… Красиво, — повторяется Гуськов. — Ну и как оно? — спрашивает Миша, вытягивая под столом длинные ноги. — Вообще.
Я ставлю перед ним чашку.
— Конкретизируй.
— Бизнес. Продажи. Маржинальность. Надеюсь, ты в это вложилась не для того, чтобы весь день нюхать свечки?
Господи, Миша такой Миша. Развестись с ним было лучшим моим решением. Хотя исходило это предложение вроде как от него.
— Иногда нюхаю, — усмехаюсь.
— И как?
— Как видишь, передозировки со мной пока не случилось.
Миша качает головой, но уголок губ все-таки дергается. Замирая, поражаясь тому, что, даже не желая иметь с ним впредь ничего общего, я… Я все же так хорошо его знаю! Знаю, как он улыбается, когда сдерживается. Как хмурится, читая новости. Или трет переносицу, если злится.
Раньше это мне казалось ужасно милым. Что это, если не самая настоящая близость, когда знаешь другого до мелочей? А потом выяснилось, что можно прожить с человеком шесть лет и в один момент понять, что все твои представления о нем были ложными.
— И все-таки? — не отстает он. — Ты вышла хотя бы в ноль?
— Да, все неплохо.
— А что за скорбный вздох?
— Глядя на налоговую отчетность, я и теперь порой хочу застрелиться.
Миша хмыкает и берет чашку.
— Добро пожаловать в клуб.
— О, нет. У вас там клуб миллиардеров с
— Инга… — закатывает глаза Гуськов. — Я никогда тебе не изменял. Какие шлюхи?
— Да это же устойчивое выражение! — возмущаюсь я. — Не бери в голову. Видно, шутка не удалась.
— Или я перестал понимать твой юмор. — Миша отпивает кофе, блаженно зажмуривается. Потом опять обводит внимательным взглядом зал и заявляет:
— У тебя слишком маленькая маржа для такой аренды.
Ну вот. Началось. Молча протираю уже чистую стойку. Но он никак не угомонится:
— Серьезно. Центр города, такой метраж, производство, сотрудники… Ты считала налоговую нагрузку?
— Нет. Налоговая нагрузка — это сюрприз месяца. Как адвент-календарь, только вместо шоколадок — панические атаки.
Он пропускает мою шутку мимо ушей. Как всегда, когда речь заходит о деньгах и «реальном бизнесе», Гуськов раздувает щеки, потому что чувствует себя непревзойденным специалистом во всем.
— Миш, в моем случае расположение в центре — не прихоть. Здесь же полно туристов, а такие вещи очень хорошо продаются в качестве сувениров.
— Все равно не пойму, на кой тебе этот головняк? Налоги, страховка, аренда, закупка сырья, эквайринг, зарплаты…
— Спасибо, Миш. А то ж я спала спокойно…
— Я серьезно! — Он ставит чашку на стол. Аккуратно. Как человек, привыкший все контролировать. — Ты могла просто жить нормально, Инга. Путешествовать. Заниматься собой. Тратить деньги на сумки и шмотки, а не на это все.
— Ты пришел поговорить о моей налоговой нагрузке?
— Нет, — спокойно отвечает Гуськов. — Я же сказал. Соскучился.
— С чего вдруг, Миш? Год обо мне не вспоминал, а тут что-то стрельнуло в голову?
— Слушай, Инга, мне же тоже это все далось нелегко! — будто бы огрызается даже Гуськов. Я хмурюсь. Откладываю тряпку. Подхожу ближе, давая дорогу заглянувшим в лавку покупателям.
— Я это понимаю.
— Нет. Не думаю. — Он чешет нос. — Да и о чем говорить, если мой способ справиться со случившимся не сработал?
— Ты о гибели нашей дочки? — спрашиваю в лоб, удивленная тем, что обычно избегающий разговоров об этом Мишка, наконец, признал, что ему стремно.
— Я о нашем разводе! Ну, и о ней тоже, да… Черт. Это, оказывается, тяжелее, чем я думал.
Миша замолкает и какое-то время просто смотрит на меня так внимательно, что я невольно отвожу взгляд и начинаю поправлять рукав рубашки, хотя с ним все в порядке.
— Что? — не выдерживаю, в конечном счете. — Постарела?
Почему-то именно это приходит в голову, да…
Гуськов сощуривается. На переносице проступает знакомая складка. Меня будто пылесосом затягивает назад. В те времена, когда я любила разгладить эту морщинку пальцем. Господи! Какая же это ловушка — привычка.