Чтение онлайн

— Да.

Я закрыл на молнию куртку и взял паузу, чтобы не броситься ненужным словом или тоном.

— Он знает? — спросил я, снова остановив и обняв её.

Не знаю, почему я её обнимал, может, чтоб скрыть своё искорёженное лицо… Мне хотелось её задушить.

— Да.

— И как он отреагировал?

— Посоветовал гинеколога.

— Чтоб наблюдал за тобой?

— Чтоб сделал аборт.

Проматерившись, я пихнул ногой мусорный бак, а она апатично добавила:

— Уверена, что он так сказал из-за того, что знал о нашей связи.

— Он мудак, — не выдержал я, после бака рыская глазами в поисках нового объекта для выплеска гнева и найдя его в виде зелёного коротенького

заборчика детской площадки, — убить ребенка!

— А что ты предлагаешь делать? — неприязненно спросила она.

И действительно, что я предлагал делать?! Что?! Мог ли я (при всех чувствах к ней) принять ребёнка от этого урода, простить её во всём и понести их ношу?.. Мог ли я им обещать спокойную сытую жизнь, когда только вот решил снова связать свою жизнь с художеством, а это значит почти сосать мякиш и совершенно не иметь свободного времени… Как ни крути, я выходил бы пустоплётом, если бы взял бремя на себя, но и убивать невинное дитя я не мог ей советовать…

— Я предлагаю не губить человека, — повторил я.

Она попросила сесть на лавочку, которая стояла на детской площадке. Там было пусто. Она стала подтирать глаза. Они еле заметно слезились.

— Это сложный вопрос, — выдавила Влада, тяжело вздыхая.

— Этот вопрос как раз лёгкий, самый лёгкий! — воскликнул я, взъерепенившись. — Можно делать что хочешь, но не убивать детей.

Влада хмыкнула и с осуждением на меня посмотрела, мол, легко говорить. Я замолчал. Мне казалось, на одной чаше весов лежала живопись, ради которой я готов был изгрызть до мяса собственные руки, на другой — жизнь человека. В моём представлении эти две чаши не могли совместиться: одна перечёркивала другую. И в то же время смутно я предчувствовал, что жизнь, самая свинская и убогая, всё-таки выше произведения искусства.

Мои сомнения могут показаться фашистскими, но для меня всегда искусство было выше жизни (особенно выше моего жалкого свинского существования). Что касается жизни других людей, хоть и самых серых обыденностей, проводящих свои аредовы веки в беспрерывном клацанье кнопок пульта и выборе телевизионного канала, то они, несмотря на всё мое огульное внутреннее сопротивление, оказывались выше искусства. Да-да, вот тот самый жирный тип, уминающий пятый по счёту бургер и смрадно пердящий на весь дом, выше искусства в том самом смысле, что его право на жизнь перевесит право всех божественных миниатюр Бехзаде.

«Жизнь выше», — твердил я себе, стараясь отречься от всех фашистских представлений по поводу искусства, но тут же провоцировал этим протест. «Не выше, жизнь иллюзорна, только искусство истинно! Не выше! Хоть всех убей, кабы живопись и музыка жила! Мысль — принцип мира. Все эти люди — тени, пусть умирают, пусть все умирают! Умирайте! Только пусть творческая мысль бьёт», — бесновалось во мне, а с моих губы слетало боязливо-лицемерное «не убивай дитя».

После опытов с Ниночкой я сторонился экспериментов с тёмным. И вот тут главный вопрос: почему? Потому ли, что был убеждён, что душа не выберется из царства химер, пока привязывает себя к нему грехом? Или потому что просто боялся наказания? Второе звучало как постыднейшее обличение: какой же я искатель истины, если страшусь возмездия? Ведь и через него надо пройти, чтобы в чём-то убедиться! Однако область эта напоминала невозвратность, один раз поэкспериментировал — и к свету не вернулся… Да, как ни стыдно признавать, я, отрицающий существование добра и зла, поджав обрубыш хвоста, боялся необратимости зла. Всё это позволяло мне удостовериться в том, что жизнь земная, тленная и реальная очень крепко связаны, и каким бы быстрым бликом на глади воды ни оказывалась игра жизни, она имела какой-то эффект и в жизни истинной. Фантазийные игры в химеры

и голограммы на земле влияли на божественные циклы. А может, я просто трус?

— Это сложный вопрос. Мне иногда кажется, что я какая-то не такая женщина… Меня совсем не тянет к детям, у меня нет материнского инстинкта. Хорошо, что таких чайлд-фри становится всё больше, — сказала она, закуривая.

— Брось! Хотя бы сейчас не кури, — выдрал я сигарету и сунул себе в рот, — сейчас тебе нельзя.

— Бажен, не будь глупцом, этого ребенка не стоит рожать. Он будет несчастен.

— Откуда тебе знать, каким ему быть? — продолжал настаивать на том, во что сам слабо верил.

— Ну ты же прекрасно знаешь мой образ жизни. Да и зачем плодить безотцовщину?

— Ты вообще не хочешь детей? Ну а как же продолжение тебя? — увёл я разговор, пока не решаясь ответить на «безотцовщину» и всё взять на себя.

— Я не тщеславная, мне не нужно продолжение меня, — отрезала она с раздражением. — Если бы подобное произошло с моей сестрой, я бы сама ей искала деньги на аборт. Сама! Какой смысл коверкать свою жизнь? Ради чего?!

От её слов я поёжился. Неужели в своём отстаивании искусства я так же слеп, как она в заступничестве за безмятежную жизнь без ответственности и обязательств? И так мне стало противно от нас двоих, так мерзко, будто мы парочка высоколобых гомункулов, беседующих сквозь сморщенные щербатые ротики о прекрасном. Но то, что я произнёс следом, мне вычеркнуть бы из памяти:

— Какая же ты сука.

Она вскочила. И, кинув на меня совершенно дикий взгляд, как будто я ранил её, побежала. Я за ней.

— Прости, остановись, — закричал я, понимая, что совершил нечто непоправимое. — Прости, остановись! Да стой же! Я не то сказал!

И вот именно оттого, что я сказал совсем не то (совершенно), я вынудил себя сказать то, что должен был. Я догнал её и остановил:

— Давай я стану его отцом.

Я ещё тяжело дышал, запыхался, и сердце от волнения шалило, и на ещё одном выдохе хотел повторить: «давай?» Но не успел я что-то произнести, как она проскрежетала:

— Отпусти меня, — и так же бешено, как и прежде, посмотрела.

Сколько злобы, цинизма, обиды было в том взгляде! Руки, обнимающие её за плечи, опустились сами, сползли по драпированному тренчу.

Почему она так ответила? Потому что я не гожусь в отцы? Слишком беден? Нелюбим? Мою шею затянуло в жёсткий аркан. Получается, она отвергла? Или всё дело в том, что мне надо было проявить настойчивость? Но под тяжестью всех своих комплексов я не мог снова побежать.

В это время она выпрыгнула на середину дороги, при этом её ноги на каблуках неуклюже скосолапили, будто её кто-то толкнул туда, а она пытается восстановить равновесие. Подняв руку так, как её поднимают, когда зовут на помощь, она остановила такси, села в него, и след простыл. А я не догонял. Да и что стоило моё вымученное предложение стать отцом, после того как я уже её назвал сукой и не дал ей почувствовать твёрдость своего решения? И что мне нужно было делать сейчас?

И чем больше я думал о том, что делать, тем громче и громче и громче разносилось: «иначе никак… никак… никак…» Грёбаное искусство! Грёбаное! До чего злым оно меня сделало! И ради кого и кому я тогда пишу картины, если убиваю детей?

— Отвечай! — рычал я, как будто преступник — это как раз другой я, а вот я — так тот пастор с томиком золоченого Писания.

Но всё, подчеркну, во мне противилось тому, что я должен пожертвовать своим искусством ради ребёнка (к тому моменту я старался забыть, что это ребёнок от Вазгена, и воспринять его как некое абстрактное дитя, чьё появление, неоспоримо, имеет смысл во Вселенной). Пожертвовать искусством! Ведь это меня уничтожит! Заживо!