Чтение онлайн

— Никуда я не еду! — вскочил с дивана я, но, вспомнив про Вазгена, сел обратно, положил голову на кулаки.

— Я тебя не понимаю, — с осуждением произнесла она, встала и пошла к окну, заваленному всякими картонками, забракованными эскизами и бечёвками.

Мне не хотелось раскрывать перед ней карты. Мне не хотелось их раскрывать, кажется, даже перед самим собой, как будто этому чувству нужно повиноваться, но рассматривать его или обдумывать запрещено.

— Ты считаешь, что свои Троесолнца ты можешь написать только в этой конуре, где родилась идея, ведь так? — прошептала она, заглядывая искоса на меня.

Я её на мгновение возненавидел! Как будто она плеснула мне в глаза серной кислотой, и этот тон её ядовитый.

— Нет, я просто не люблю, когда распоряжаются моей жизнью! Художник я, а не ты! — враньё будто защищало то, что нельзя было произносить.

— Ты, Бажен, ты художник, — желчно произнесла она, поставив точку и тем самым

заставив меня засомневаться в том, что я без неё хоть сколечко продвинусь.

Три её изящных кожаных чемодана и мой приобретённый с рук в Затоне вещмешок. Прощай, Вазген! Однако я знал, что вернусь к нему и ко всему, что было здесь. Мареев, Суручану, Федя с Люсей провожали нас и, несмотря на радость, немного завидовали. Перед отлётом в Москву мне, конечно, надо было посетить несколько ключевых точек моего города, потому как город никогда не был для меня просто пространством. Он представлялся мне процессом, силой, с которой можно вести диалог: взяв с собой только Марюшу, я навестил Луначарского в 5-м микрорайоне, Скулябинскую богадельню, тот домик, где на крылечке написано мной «Значительное», и подвал Монмартра, в который мы проникли, вручив Аркаше облепиховую настойку.

И там с Мареевым мы снова готовы были выть волкодавами от того, как беспощадно прекрасен этот тираничный ерошевский уголок. Без Мареева я зашёл к одному моему знакомому, старьёвщику, мне очень хотелось попросить его хранить до моего возвращения у себя кольцо, которое он мне подарил. Также навестил напоследок знакомого заключённого, и на следующий день мы (странная дикая парочка: она в лофферах и пиджаке, я в чём попало) отбыли по направлению империи Габсбургов.

Лавандовая Вена. Деньги на кустах. Их шелест заглушал птиц, их ликёр пьянил, а яд тёк по венам, заставляя подскакивать самооценку и самоотравляться. Один заказ за другим, потом следующий — работа сыпалась на меня, как рис на брачующихся. Из маленькой комнатушки на окраине мы перебрались в красивую мансарду с видом на собор Святого Стефана, вместо забегаловок стали есть в ресторанах, куда приезжали порой на лимузинах (по мнению Влады, так легче произвести впечатление на заказчиков, которым назначались встречи в лучших ресторанах города). Доходы делились так: половину я отправлял в Вологду (там велось одно важное для меня судебное дело, призванное вытащить из тюрьмы разнорабочего Снхчяна), остальная половина отдавалась Владе и, как правило, полностью уходила на ту иллюзию, которую ей необходимо было поддерживать для того, чтобы обзавестись новыми заказчиками. Такой вот замкнутый круг.

Обосновавшись вполне хорошо, мы стали совершать вылазки в Андорру и на побережье Коста-Дорадо. И чем больше вокруг нас поджидало удовольствий, тем дальше уплывали Троесолнца. Хорошо запомнилась мне череда испанских вечеров: мы сидели на балкончике с вином, сыром и багетом. Испанские вечера! Их тоже не было! Они мне приснились! Боже, сколько песни! Сколько звука! Как пахнет жареными морепродуктами!

А мы с балкончика, под которым суетится вечерний променад, смотрим на закат над морем. И в этом жизнелюбивом запахе подгорелых мидий, кальмаров, креветок расходится всё ярче оранжевое небесное озеро. Осьминог цветов. Мы чокались, танцевали в темноте или в лучах этих огненных хвостов и щупалец, постоянно занимались любовью, сверяясь с медицинским справочником, не навредит ли такая несдержанность здоровью, и снова занимались любовью, нагревшись днём на наших шезлонгах у воды. Однажды мы вернулись с побережья раньше обычного — заказчик сократил срок исполнения картины. Нас встретила скучная Вена, свиной шницель и сосед, затопивший уборную. Под выяснения отношений на ломаном английском Влады с соседом я пытался завершить заказ (чем дальше уходили от меня Троесолнца, тем тяжелее и тяжелее шла живопись вообще). Передо мной сияли и затухали закаты, но почему-то более руки не могли так же лихо, дерзко, смело их воспроизвести. Ещё неделя этих разборок, ещё неделя стараний… В итоге впервые в жизни я просрочил и ехал к заказчику с тем, чтобы попросить ещё время. По дороге мне позвонила Влада, попросила заехать в магазин и взять два кочана цветной капусты, белое вино и гель для чистки яиц.

— Какой ещё гель для яиц? — заерепенился я.

— Слушай, я видела передачу — тебе тоже надо её показать, — все яйца, прежде чем разбивать, нужно мыть специальным средством. Там инфекция! Посмотри, пожалуйста, я помню, в нашем я что-то подобное видела, ту вош эггс, ну, ты знаешь, пожалуйста, — просила она.

Заказчик был недоволен, дал всего три дня и урезал на десять процентов гонорар, капуста с вином попались сразу, а вот средство для чистки яиц задержало меня на полчаса, так как несколько продавцов и менеджер и пара случайных покупателей пытались понять, чего я хочу. Интерес, видно, всё это вызывало неподдельный, поэтому вскоре в самом центре Вены нашёлся немец, разговаривающий по-русски, с которым мы переговорили по части средства и яиц, и он огласил это на немецком. На удивление, через минуту

мне преподнесли какой-то гель, подходящий, как меня уверили, для мытья куриных, перепелиных, гусиных и иных яиц.

Я взбежал по лестнице, открыл дверь.

— Выходи, мучительница! Тебе яичница из мозгов продавцов! Ты бы видела, сколько поднялось возни! Представь, старый немец, такой, знаешь, в берете, как у Мартина Лютера, владеет в совершенстве… — кричал я из прихожей, разуваясь, однако, когда я скинул плащ и открыл шкаф, увидел, что он пуст. Точнее, там висели только одна моя куртка и пиджак.

Я прошёл вперёд. В квартире творился кавардак: какие-то вещи были брошены на стол, стулья, металлический кувшинчик лежал на полу, опрокинутой валялась одна моя картина, в пепельнице громоздилась куча окурков. А на столе лежало письмо, придавленное сахарницей. Я схватил его, свалился на диван. Всё дрожало, её мелкий остренький почерк, как нервно-паралитический порошок, казалось, способен вызвать у меня судороги…

«Я не хочу, — писала Влада, — чтобы ты считал меня сукой, как считали все и всегда. ВСЕГДА, Бажен! C самого ДЕТСТВА! И ты, ты тоже туда же! Ты будешь меня считать сукой, конченой, как считали все, пожалуйста, не делай этого! Не успело мне стукнуть тринадцать, как в школе стали шушукаться, что я сплю с физруком… В четырнадцать стали говорить, что я продаюсь за деньги. Почему, ты спросишь? Из зависти, что ум у меня острее, кругозор шире, что я красивее… Бажен, ты веришь, что до девятого я шла на медаль? А вот в семнадцать — ты бы видел меня тогда! Ты бы только меня видел! Я такая наивная, а меня стали домогаться какие-то взрослые на старых «Мерседесах» дядьки, один вид которых вызывал у меня тошноту. Оказывается, мои однокурсники вывесили объявление с моим фото и адресом, в котором предлагали интимные услуги. Много всего было, поверь, я уже выше всех тех обид. Но в какой-то момент мне просто надоело доказывать, что красота — это не грех, не порок, а мода и проституция идут порознь (это у нас они синонимичны, попробуй там одеться не как все).

Не знаю, может, мне хотелось сделаться тварью назло всем им, а может… не знаю… Но, боже, как же мне хотелось уехать когда-нибудь куда-нибудь! Как же мне хотелось сгинуть из этого маленького, серенького уездного города, от его проклятой узколобости, зависти, где яркая модная девушка значит падшая. Бажен, и ведь как долго я ещё оберегала свою чистоту, выбеливала имя, как долго я противостояла этим стереотипам! И ведь стереотипы нацелены унизить женщину, растоптать, сделать безропотной коровой, чтоб потом вменить тупому невежественному пастуху! Но поверь, я падала не просто им назло — поверь же, не столько во мне зла, — я решила, что если надо опуститься, презреть что-то во имя своей цели, то я это сделаю. Не побоюсь — да и чего мне было бояться, Бажен, когда, будучи девочкой невинной, с портфелем за спиной, на меня лилось столько пахабщины, что едва ли могла ещё полностью понять, что услышала, — и добьюсь своего. Знаешь, как я лишилась невинности? Я жила одной целью — уехать из этого рассадника, заслужить жизнь, в которой красота является синонимом успеха, а успех не тождественен в представлении общества крови, воровству, подсидкам, каким-то муткам и аморальности. Я хочу жить там, где богатство говорит об уме и таланте!

Ты мне скажешь: а не всё ли равно мне до мнения общества? Нет, Бажен. Окружение, Бажен, — это половина судьбы, там зачатки твоих собственных идей, мыслей, поступков. Окружение инфицирует!!! Какой бы ты ни был сильной индивидуальностью, тебя затопчут, как вошь, орды скудоумных прожорливых людей, которые из лени, из тупой грёбаной лени, Бажен, не пошевелят мозгом и не пересмотрят свои стереотипы! Баран-отец жил так, значит, и я так буду! Баран-отец так говорил, и я голос возьму и скажу! Вот, вот, Бажен, диапазон их мыслей! А что они желают?! Что они желают?!! Бажен, их обрезанные мечты страшнее самых страшных долгих пыток! Ты скажешь, что я хуже, ты скажешь, что всюду искала материальную выгоду, что я лгунья, предательница, сука, стерва, тварь, ты знаешь, я лучше буду сукой, даже хуже, но я не кастрирую так убого свою жизнь! У нас в почёте дойка: женщина-корова, которую вечно можно доить и запахивать, пока она не издохнет. Это у нас считается женским счастьем! И ведь у меня тоже был случай. Будь ты не коровой, а изящной даже козой, тебя обзовут шалавой, а вот если ты уже и не коза, а женщина… Да к чёрту это все! Что объяснять!

Тем более я не шла по головам! Моя связь с Вазгеном не была отягощена его семейным положением, он был холост. Но Вазген — это тоже местная прослойка, даже худшая. Для меня он был трамплин, он мне был нужен, скорее, для связей, потому что женятся они на своих, как ты знаешь, чтобы потом им изменять с такими вот, как я… Я ушла от него в никуда. Просто отдала ключи от квартиры, которая считается, сам знаешь, по тем меркам шик, и уехала в свой Затон, где ты был и тебе всё ясно…