Чтение онлайн

«Все ушли. И хорошо, — подумал я, — вас мне ещё не хватало». Я сел в кресло. И так гадко, так противно сделалось. Хоть голову пропусти на мясорубке. Всё мне, кажется, стало ясно. И почему друзья от меня отвернулись, и почему не могу писать Троесолнца.

И вспомнилось мне, как юным сажал себя на пост, как вдруг загорелся мучительным желанием женщины, только получив заказ у Кострякова… Но ведь старался избавиться от наваждения, так как считал, что помыслы мои должны сделаться чище, прежде чем я приступлю к китоврасу! А сейчас вот всё было с точностью до наоборот. «Василёк? — дрогнуло что-то во мне, как будто прошла рябь по холодной

колодезной воде. — Но нет!» — отмёл тут же.

Однако под вечер следующего дня, зайдя в лавку старьёвщика и получив своё кольцо, я озябшими пальцами набирал её телефон:

— Василиса, привет!

— Здравствуйте, а кто это? — спросила деловито она.

На фоне слышался стук посуды.

— Это Бажен. Одноклассник, — зачем-то добавил я.

— О! — рассмеялась она дружелюбно. — Как поживаешь?

Оказалось, что живет она в Петербурге. У неё двое детей. Супруг — успешный адвокат, а она занимается для удовольствия флористикой и собирается запускать собственный проект.

— Ты знаешь, а я вот буду проездом в Питере, может, встретимся? (Конечно, мне надо было туда лететь специально.)

Она согласилась. Утром следующего дня я был в Питере. Встретиться мы должны были на Галерной. Эта улица, идущая от старых петровских верфей, венчалась аркой, соединяющей здания Священного синода и Сената, духовной и светской власти. И было у неё две жизни (эта двойственность, метафизичная дуальность Галерной мне очень нравилась): одна у парадной арки, смотрящей на Медного всадника, другая у старых верфей, где ветер гоняет серые скрипящие фонари мимо флигелей дворцов и особняков, как будто те вывернули наизнанку. Недалеко от меня остановилась машина. Новый голубой «Ягуар». Я отвернулся, как делал всегда при виде дорогих машин, и стал смотреть на верфи, такие же покинутые, как и мои Троесолнца. Неужели им так и не суждено сбыться? И почему всё как будто снова немного зависит от Василька?

— О, так это ты, — слегка опешил я, поняв, что это была Василёк.

— Не узнал? А я думаю, почему ты отвернулся? — посмеялась она.

Василёк. Как бы сказать так, чтоб стало понятно. Но мне не всё самому понятно, поэтому просто расскажу, как она выглядела. Роскошно! И в то же время очень-очень просто! Нет, удивительно лежали её длинные пшеничные волосы, за которые иногда брался ветер, намаявшийся с фонарями, и от которых шёл совершенно умопомрачительный, практически мистический аромат. И до чего она осталась непосредственной, живой! В ней, кажется, кружилась всё так же детская душа. И эти небесно-голубые глаза, в которых, как в небе, носились ласточки, сохранили знакомое мне с детства озорное очарование. Нет, стоит признать, я потерпел фиаско. Сказать так, чтоб было понятно, невозможно.

Мы прошлялись очень долго: ходили к Новой Голландии, в Русский музей, к сфинксам на Ваську. На острове я и собирался ей вручить то, что ей привёз, подготовив небольшую, но патетическую речь о том вкладе, который она внесла в мою жизнь. Однако, пока мы шли по Дворцовому мосту, она стала увлечённо рассказывать о флористике.

— И как ты назовёшь фирму? Наверняка «Василёк»? — перекрикивал я гул застрявших в пробке машин и гуляющего над Невой ветра.

— «Центаурия»!

— Что-что? Ничего не слышу!

— «Центаурия»! Это латинское название василька! Знаешь, не хотелось, чтоб моя фирма и я имели одно имя. Да и «Василёк» слишком очевидно, знаешь, что-то такое очевидное отталкивает. А так вроде и Василёк,

но и нет, — улыбалась она.

Я встал посредине моста. Взял её за руку.

— Что с тобой?

— Василёк, милый Василёк, — начал я, готовый на духу, в потоках ветра и шума, ей одной всё рассказать, пустить скитаться с ветром по пустошам, наплевать на ранчо, мне сделалось опять так хорошо, светло, я опять поверил, но застеснялся и остановил себя, — почему у него такое название? Вот это «цента», то есть он что, как-то связан с кентавром?

— Ха-ха! Да, с кентавром! С помощью василька кентавр Хирон исцелился от яда Лернейской гидры. Оказывается, какой древний василёк! Но почему ты так удивлён?

Порывшись в карманах, я с утроившейся благостью (ибо я обожал снимать сразу несколько слоёв кожуры с реальности, и вот этот кентавр, спасшийся от яда гидры васильком, стал как раз третьей кожурой) достал то, что хотел ей подарить. Несмотря на то, что на нас выглядывали автовладельцы, скучающие в пробке, мне хотелось вручить это здесь. Миг в миг. Как будто и бушующее небо в это мгновение нас слушало.

— Я хочу вот это тебе подарить! Это очень необычное кольцо! Оно стало для меня знаковым! Ты знаешь, оно с кентавром! — она сняла перчатки, и я аккуратно положил его в её нежные розовые ладони.

— Как удивительно! Надо же!

— Его не надо носить! Ты его храни и береги, а вот это можешь носить, — сказав так, преподнёс ей колье с сапфирами, самое лучшее, которое нашёл в нашем городе. (Наконец-то я мог подарить Васильку что-то достойное! Кажется, мне стало 14!)

Василиса очень удивилась, долго отказывалась, но потом приняла.

— Ты бы знала, сколько всего ты для меня сделала! Скольким я тебе обязан! — заливался и ликовал я.

Однако она как будто погружалась в себя. Лицо её, точёное, казалось хмурым, сосредоточенным.

— Бажен, пожалуйста! — вдруг перебила она. — Перестань!

Я вопросительно посмотрел на неё.

— Пойдём. Не могу стоять. Холодно. — Она нырнула носом в шарф и пошла.

Я за ней. Шли мы молча. Дошли до Университетской набережной. До сфинксов. Там она встала ко мне спиной и с упрёком воскликнула:

— Если бы всё было, как ты говорил, Бажен! — И с горечью тихо продолжила: — И ведь я тебя по-настоящему любила! Верила, ждала… А ты? Ну, вот скажи мне, — она повернула ко мне красивое, холодное, как Нева, лицо, — так ты полюбил? Кого-нибудь?

Я весь съёжился.

— Ну, вот тебя в детстве.

Она ухмыльнулась. И вид у неё сделался такой странный. Немного надменный. То ли презирающий. Я стал бояться, что она швырнёт кольцо с кентавром в воду (мы как раз стояли у ступеней, ведущих к реке). И судя по тому, как она молчала, как потом отвернулась на меня и смотрела на реку, вдаль, где она впадает в небо, где она гневается, идёт волнами, хлещет, плещет, ревёт, гудит, где из неё вылетают какие-то жуткие зеленоватые горгульи — она это могла!!! Мне хотелось схватить её за руки, только чтоб она не бросила его. Пусть швыряет сапфиры! Пусть меня скинет! Но только не кольцо, которое… Нет, неважно. Но я отважно положил руки по швам и ждал, как будто сейчас, под этими дикими чёрными тучами, в этой гневной водно-воздушной пучине, рядом со сфинксом, хитрой азиатской мордой, творилась моя грядущая художественная судьба. У меня уже почти замирало сердце. Я накинул капюшон. Залез наверх и сел на статую задницей. Подбородок у сфинкса был отбит (это позже его починили).