Троесолнца
Шрифт:
Она, позволив себя немного подержать в объятиях, оставалась при этом холодным мрамором. Её тонкие, холодные, страшно длинные пальцы пытались изобразить жизнь и примирение на моей шее, и через пару мгновений, видно, отягчившись своими холодными попытками, Влада вызволилась. Так, с переменным успехом, мы ещё долго выясняли отношения и в конечном итоге пришли к тому, с чего начали: ей нужно время, а я не должен забывать, что ребёнок Вазгена и что любой ребёнок требует обеспечения. Достойного, как подчёркивала она.
Чтобы не нагонять драматизм, ибо я спешу к своим семи вечностям, она ещё долго меня держала в напряжении, выдавая то один, то другой ответ. Мы, счастливо облитые слезами, решали сочетаться
Затем, не выдерживая градус накала (и всё же более всего он поднимался от прощания с живописью), я подловил Вазгена у его дома. Откуда-то вылез телохранитель Ник. Он пшикнул на меня какой-то сонной гадостью, вывез за город, там избил, рассёк губу и бросил. К середине ночи я очнулся: на тёмной безлунной просеке, где стояла дикая вонь (за километр находилась раскинувшаяся на гектар свалка). Телефон оказался при мне. Набрал.
«Влада, беду по неизвешной мености, — силился говорить я, — буду, наверное, не наю через скоко. Жалею токо, шо так Вазген и ходит невредим по белу швету».
«Ах вот почему он так поступил со мной! Зачем же ты его подкараулил! Угрожал! Зачем?» — услышал я плач и гудки.
И как назло, пропала сеть.
Я доплёл до дороги, поймал попутку. Дома Влада встретила меня вся растрёпанная, с поплывшей косметикой.
— Да чо же тахое? — губа болела и, свисая наподобие лоскута, мешала речи.
— Ах, Бажен, подожди, вначале «Скорую», срочно в травмпункт, потом!
— Чо тахое, — хватал я её за руку и гневно смотрел одним глазом, так как второй затёк в синяке.
«После врачей», — твердила она и уворачивалась от ответов. В травмпункте меня пытались врачевать и убедить в необходимости заявить прибывшему полицейскому о том, кто это сделал (нам уже было понятно, что месть будет страшнее, поэтому я уверил, что искалечил себя сам, так как пребывал в серьёзном подпитии и холере).
— Говори! — сказал я в нетерпении, когда мы вышли.
— Через часа два после твоего звонка явился Вазген, — ответила она и заплакала.
Мы тогда стояли на улице, рядом с низеньким зданием травмпункта, в торец которого пристроился салон красоты. Мимо нас проезжали люди в инвалидных креслах, выбрасывали костыли и дёргано продвигались вперёд загипсованные одноногие. Мы вынуждены были перейти на шёпот, но он не заглушал накал, а усиливал.
— Да, ко мне, в Затон… он! — шептала она с кривым, бледным ртом, ссутулившись так, как будто её скрючило от боли. — И он жутко был страшный, в ярости… Сказал, что терпеть твои выходки, преследования больше не собирается, что достанет тебя, где бы ты ни был… Сказал, что о карьере художника ты можешь забыть, — на этом моё сознание помутнело, ведь все люди, имеющие деньги в этом городе, как правило, были дружны либо с Вазгеном, либо с Костряковым.
Мне стало жутко. Глаза останавливались на калеках, больных, выплывающих из серого больничного склепа, и трупиками смотрели на меня мертворождённые Троесолнца… И всё тлен-тлен-тлен! И эти колясочники… А видели бы вы, люди несуществующие, чтецы мои, что на тех больных было надето! Что? Апрельские пальто! — разве уже одного этого недостаточно, чтобы поставить палку в колесо пантеизма и той чахлой бородавчатой старушонки? О, до чего же всё было забытым! Умалишённым! Вы полагаете, милый человек, что меня мучил страх, что Вазген начнёт нас прижимать, сдаивать с меня деньги,
Влада всхлипывала, а потом зажмурилась, как будто порезалась, и произнесла:
— А дальше он принудил меня выпить две таблетки…
— Какие таблетки? — не понял я, наверное, оттого, что уже совсем обессилел и физически, и морально и пёкся только о своей картине, ненужной в этом зябком чуждом мире.
— По прерыванию беременности! Он дал их мне две! Одной, одной было достаточно! Бажен, ну зачем, ну зачем же ты хотел его избить! Ты же знал, что это за человек… Из меня вышел какой-то коричневый сгусток…
— И ты их выпила?
— А что мне было делать? Я выпила две, как он сказал. И он ушёл, сказав, чтоб больше мы его не трогали и побыстрее уехали из города, — затараторила шёпотом она, ловя мой взгляд, тормоша меня за здоровую руку и снова пытаясь поймать мой взгляд.
С меня сошли все чувства. Но более я ужаснулся тому, что что-то тихенько проблеяло во мне среди этой больничной умалишённости: «А может, так легче тебе будет написать Троесолнца? Найдутся деньги, что надо было тратить на малыша…» Я настолько испугался этой мысли! Как будто мне в тот же миг ударит в лоб молния, а второй разряд сурового возмездия бабахнет в картину и сожжёт её! На глаза накатились слёзы… (Хотя я устрашился, что моя аморальность нанесёт ущерб Троесолнцам, и плакал, скорее, по картине, Влада подумала, что я плачу по малышу.)
Она стала утешать меня. Растрогалась. Стала шептать, какой я чистый, искренний, добрый и не такой, как все… И потом ещё три дня она ухаживала за мной, как за заболевшим патрицием. А меня мучили мысли, что я только счастлив, облегчён, что мы потеряли малыша… Когда я ловил это чувство, просыпалось жуткое тошнотворное бессилие, верно, это мерзкое переживание могло тлетворно повлиять на мои Троесолнца (ведь грело меня то, что малыш не помешает им).
Также, соблюдая постельный режим, я обдумывал и передумывал, какими методами Вазген может нанести мне урон, чем ещё может отомстить, как насрать, и всё подтверждало, что Пашьян в этом городе как рыба в воде, и скользкие плавники его меня, ободранца без связей, точно достанут.
Дня через три-четыре-пять Влада заявилась ко мне с невероятной шокирующей новостью. На лице её играла радость, она плюхнулась на мой жёсткий диван со смехом удовольствия, по-ребячески расставила широко руки и, смотря блаженно вверх, выдохнула: «Ах! Как я счастлива! Обними же меня, Бажен! Ах, невероятно! И какой ты! Какой ты-ты-ты, слышишь, у меня молодец!»
Влада сообщила, что ей удалось выйти на одного нашего соотечественника, бизнесмена Ясногорского, друга режиссёра Черешкина, с которым она подружилась, когда снялась у него в эпизодической сцене, но это давно, и он, этот Ясногорский, проживает в Вене, там у него успешнейший франчайзинг: «В общем, мы едем в Вену, Баженушка! В Вену! Ах, да, он согласен, чтоб ты написал портрет его, супруги, их детишек, особняка и денди-динмонт-терьера! Ха-ха! А там, в Австрии, ты знаешь, как я буду стараться, я найду ещё заказчиков!»