Троесолнца
Шрифт:
На манер песни группы «Руки вверх!», пик популярности которой пришёлся на годы моего детского сада и собирания улиток, в голове прилипчиво закрутилось всё то же самое, только про яйца. И моя решительность подогревалась на этой песенке, как яичница. Почему? Потому что она меня так злила и бесила, что я хотел
Чёрная дверь. Третий этаж по лестнице. Дальше налево. Звонок. Пим-ли-пи-ли-пили-пили-пи-ли-п-и-и-и-пи-ли-п-и-и-и. Как Поль Мориа. А для меня «Мортал Комбат». Сердце вызвало лифт и уехало. Через вечность она подошла: «Кто там?» А там никого. «Я», — говорю громко, слушая свой резкий голос и зелёные подъездные стены. И ведь сейчас дверь откроется, она откроется, и с первой же секунды я всё пойму.
Дверь открылась. На пороге она в чёрном шёлковом халате. «Что тебе?» — спросила. «Дай пройду», — сказал и прошёл.
— Значит, так, — начал я, — я буду отцом ребёнка, и точка.
И в уме продолжалось «точка-точка-точка-точка». Больше же всего мне нужны эти жирные точки. Хочу, чтоб всё превратилось в одну лишь чёрную точку. Только одну. Недифференцированная материя. Белоснежный полюс покоя. Если их будет много, то мне конец. Гитлер капут.
Влада осталась стоять и смотреть на меня странно. Во фрустрации. Затем молча, ещё раз запахнув халат, который норовил разъехаться и сильно (доносилось даже на расстоянии) пах виноградным маслом, не приглашая меня, прошла и села на диван. Она посидела ровно, как пахучая статуя, а затем поджала ноги, положила маленькую в узорах подушку себе на живот и накренилась вбок, не обратив внимания на то, что локтем зажала распущенные волосы.
— Почему ты молчишь? — спросил я, присаживаясь к ней и заражаясь её фрустрацией. — Ответь. Не надо вспоминать никаких слов. Не надо, я всё равно так не считаю, — силился говорить я по накатанной версии, которую проигрывал, пока шёл по Затону.
Сейчас эта версия была какой-то чужой, будто неправильно подобранной. Сшитой по корявым лекалам. Но я говорил, несмотря на то, что тоже, как она до этого, хотел сесть прямо, как в давние времена перед фотоаппаратом с птичкой, так сесть на диван и как баран смотреть вперёд, чувствуя такую же ровную голову, смотрящую прямо, справа от себя. Вас снимают. Смотрите сюда и улыбайтесь. Сейчас вылетит птичка. Боже ж, когда закончится этот «ощущенческий» маразм!
— И ты тогда не вспоминай, — ответила вяло она и, повернувшись, взяла мешающие волосы, легла головой на широкую спинку дивана, подпирая рукой голову и беззащитно сжимая у живота подушку.
Я вышел из позы человека-барана перед фотоаппаратом с птичкой и немного оклемался.
— Не знаю, как ты относишься ко мне, но знаю, что это мой долг. Правда долг, — начал с пафосом я, но зачем-то тут же перешёл к небольшой исповедальне. — Я тоже мгновениями сомневался, но сейчас понял, что выбора, собственно, нет. И даже и хорошо, что выбора нет. Я чувствую, понимаешь, что мы не можем поступить иначе. Мы же не звери. Да, может быть, ты скажешь, что я просто треплю языком, что у меня за душой ни хера нет — прости, не сдержался. Что это не мужской зрелый подход. Но это неважно. Всё-всё неважно. Главное, что мы не можем поступить иначе, — на этих словах я, пытающийся убедить её, убедился сам и правда ощутил светлое пасхальное Воскресение, хотя до этого
И мне стало радостно. Мозг заработал быстро, чётко. Главное, от чего я себя заклинал, — чтоб не выболтать о том, что я сравнивал искусство с ребёнком. Павлик Морозов. Это перечеркнуло бы всё. И зная, что в минуты сильных эмоций я становлюсь бездумно говорлив и откровенен в противовес будничной замкнутости, которую, видно, если прорывает, то уж тушите свет, мне приходилось себя одёргивать и напоминать. Я что-то ещё доброе говорил, стараясь упредить неверные шаги.
— Мне нужно время, Бажен. Это решение, которое я должна принять сама. Жив человек, не жив… Больно мне просто сейчас. Я же тебе не всё рассказываю, да и тебе было бы неприятно слушать это. Мне больно, — она глянула на меня придавленным взглядом, еле заметно скорчилась, как будто вспомнила что-то нехорошее, и, поменяв положение, проигнорировав моё «боль пройдёт», продолжила говорить: — Ты назвал меня…
— Влада! — повысил голос я. — Не надо, а?
— Нет, я не обижена, я размышляю. Ты назвал, может, сгоряча…
— Да сгоряча я, — попытался её взять за плечи. — Ляпнул.
— Да подожди ты, — отстранилась она от намечающегося объятия, — суть не в том. Я же вообще не о тебе хочу сказать. Почему ты меня перебиваешь? Ну, вот уже и говорить ничего не хочется, — расстроилась она и посмотрела в сторону коридора.
Я уловил, что она подумала о сигаретах. Ей хотелось покурить. Они лежали в сумке в коридоре.
— Да я знаю, что ты хочешь мне сказать. Не надо. Правда. Давай лучше ты мне пообещаешь.
— Пожалуйста, — закрылась она подушкой, а затем отстранила её, посмотрела на меня, как зашуганный зверёк. — Пожалуйста! — И зажмуренный зверёк скрылся, Влада встала и снова стала жёсткой:
— Не говори мне обещать. Ты витаешь в облаках. Долг, долг! Бажен, да какой долг? Какой, я хочу сказать, у тебя-то долг? Это Вазгена ребёнок. И не надо так реагировать, делать такое лицо, я не собираюсь молчать. Ты пришёл ко мне как Иванушка, жизнь другая, Бажен. Вообще другая. А ты в своих мирах непонятных носишься и, не продумав ничего, настаиваешь, чтоб я тебе, — это «я тебе» было сказано с диким и, что обиднее всего, незапланированным пренебрежением, — обещала.
— Не я пришёл! А ты пришла в ресторан! Ты же зачем-то явилась?! Только не надо мне петь про совпадение! — и параллельно с её «Я явилась?!», не давая ей продолжать, перекрикивая её, я говорил:
— И явилась ты, потому что знала, что только я буду настаивать на том, что надо первое взять за аксиому — человек жив, — в голове промелькнуло «да уж, аксиома, ребёнка в печку искусству кидать». — Поэтому ты и пришла в ресторан. А сейчас на меня накидываешься с пустыми обвинениями, просто срываешь на мне недовольство собой. Ты недовольна сейчас собой. Тебе бы ведь сейчас хотелось быть Алёнушкой? Ну, ведь да? Хотелось? Ведь у Алёнушек всё просто, а у Влад всё так заморочено. Ведь Влады выносят мозги и сами неудовлетворены, а Алёнушки счастливы. Ты потерялась, поэтому и пришла.
— Не хотелось мне никогда быть Алёнушкой, — прошипела она, откинув во время моей тирады подушку в сторону, будто открывая себя для битвы со мной. — И да, у меня есть недовольство собой, но и тобой, Бажен. Я рассчитывала, что в тебе больше здравости…
— А почему это во мне её нет? Я тебе показал путь. То, что в данный момент мои карманы не набиты деньгами, это не значит, что во мне нет здравости…
— Да что ты всё сводишь на деньги!
— Да это ты на них сводишь! — и тут уж осадил нас обоих: — Прекрати, — подошёл к ней и обнял.