Чтение онлайн

На этом он перевёл тему и стал рассказывать мне о своём натюрморте из сельди. Повествовал он красочно, смачно, руки всё больше чесались взять кисти, да и за Синёва становилось боязно. Совесть ещё не совсем пропала. В итоге я согласился на затею. И Мареев, конечно, знал, куда нас вести. Туда, куда давным-давно, в позапрошлой жизни мы ездили с Ерошевичем. Более подходящее место сыскать сложно!

На Бобришном Угоре, куда мы приехали, с высоты открывался вид на пойму Юг-реки. Сам же холм таился в тиши, затенённый по кругу пахучими сосняками и трёхсотлетними ельниками. И до чего зачарованное место! Игривое! — никогда не вычислить тебе заранее его центр, он меняется, как будто величина матрёшки, а ты будто смотришь на Угор впервые. Также Угор был сакрально стар,

многозначительно скрипуч, вздыхающ и совсем не говорлив.

Холм господствовал над всей близлежащей местностью: над поросшими ядовитым борщевиком лугами, над многолико-шумным лесом и тихим противоположным берегом, что лежал низко в песчаных косах и сизом дремотном тумане. Левее безмолвствовала зеленоватая старица, недвижимая, соборующая на покой свою одряхлевшую душу, что повидала и камыки, и золото, и лихое контрабандное весло. Справа буйствовали и воевали молодые струи: спесивые, как ящеры, кричащие борзым рожком. А распылавшееся солнце затягивало стройный волчий след по мокрому песку, превращая струи в огонь, а листья — в шёлковые гобелены с бесконечным орнаментом, таким же самовоспроизводящимся, как и центр Угора. А коли тебе удастся найти этот центр и попасть в него — будешь сидеть тихо, как в берестяном панцире, да складно читать по клеткам и разводам задеревенелого покрова: «В чём же предназначение не оправданной никак функционально Красоты?» — будто других дум, чаяний у тебя не было и быть не могло. Только вот это — Красота. И Красота снова появилась тут передо мной, заставив меня пасть ниц и раскаяться во всех своих глупых экспериментах…

Федя спустился по отвесному склону к реке.

«Заскребло ему, видно, захотелось в одиночестве покурить, вспомнить Люську», — прошептал мне Рубанов, подняв для трагичности брови домиком.

Мы втроем (Мареев, Рубанов, дописавший Кострякову китовраса за меня, и я) остались наверху. Что сделал не так Санёк Рубанов, чтоб его чураться? В конечном итоге не он, так кто-нибудь из числа монмартровских воспитанников его бы завершил. Успокоенный дятлиным перестуком и заунывной песенкой Мареева, я перестал дуться и протянул Саше горсть земляники. Ягоды росли прямо под ботинком. Пахучая земляника рассыпалась мохнатыми бусинами по всему Угору, так что хотелось налопаться ею с листьями, растянуться, сбивая лесной гнус со щёк, и блаженствовать от простоты и сложности всего окружающего, от того, что при вдохе листок затянет ноздря, а при выдохе листок отпрянет. Какой неожиданный повод! Я стал рисовать землянику.

— Во даёт, мольберт так съест! Фью-фью, поостынь, детка, — подшучивали они, копируя дотошную скрупулезность моих движений, которая вдруг исчезала, давая место вспыльчивой неразборчивости. Я соскучился по кистям.

Федосон всё не появлялся.

— Случаем не утопился ли он там из-за своей Люсеньки? — поёжился Саша Рубанов.

В Угор не пролетал ветер, он только шуршал в верхушках и ронял сухие ветки, но не холодил. А вот от воды тянуло настойчиво, сразу начинали стучать зубы. Да и тучи откуда ни возьмись наплыли. Странно, что он так долго не возвращается. Подождали ещё с полчаса. Небо всё хмурилось, Феди не было, а его сотовый пиликал в рюкзаке. Неужто и впрямь спятил? Как будто резко изменился день, а Угор вылез новой матрёшкой.

— Пойду я, наверное, за ним, — неуверенно сказал Мареев, перестав паясничать.

— Да мне тоже как-то уже не работается, — отложил кисть я, поминая вчерашний разговор.

— А мне что здесь, одному куковать? — возмутился Рубанов.

— Да, Санёк, ты мольберты стереги, а мы пойдём недоумка поищем. Запарил он, большой ребёнок, — говорил Костя, раздражённо рассовывая по карманам охотничий нож, зажигалку, фонарик и сухари, как бы невзначай демонстрируя основательность подготовки.

— Брось копошиться, пойдём скорей, — занервничал не на шутку я.

По отвесной лестнице мы спустились вниз и стали орать: «Федя! Федя! Федосон! Куда делся?!» Никто не отзывался, а ветер и шум реки делали это предприятие невозможным. И куда пошёл: направо или налево? Или вперёд через реку и в лес? Побранились

и решили разойтись: Мареев пойдёт вниз по течению реки, к старице, а я перейду в узком месте реку и углублюсь в лес.

Переход размыло за зиму, поэтому реку пришлось переходить вброд. Вода била в ноги, растекалась меж колен, и я сильно кренился, стараясь не упасть на гладких, как лёд, булыжниках. На середине я зашатался, но, побалансировав руками, нашёл равновесие и наобум побежал, не приноравливаясь ко дну реки, а побеждая её силой. Стоило мне зайти в лес, пройти пару шагов, как всё изменилось. Лес был кромешной инаковостью относительно Угора и людей, а с задачей найти Федю он становился совершенно чужим, оскаленным каждым суком и веткой.

Я шёл и горланил. В какой-то момент я понял, что надо ставить зарубки, потому как деревья, сходясь сплошной стеной, сбивали с ориентира. Ситуация не прояснялась. Нет, так не найти Федосона, так можно только самому заплутать. Засёк время — покричу его в течение часа и пойду обратно к холму. Час прошёл, Синёва не было. Зато мелькнул лось, показав горбатую холку и мясистую верхнюю губу, напоминающую лопату. «Вот, без сохатого как-нибудь бы обойтись», — подумав так, я возобновил ор, чтоб лось сгинул подальше в чащу. Лось пугливо дёрнулся от человеческого голоса и побежал, быстро перебирая белыми, как будто одетыми в балетные лосины, ногами. Хотя я и шёл всё время по прямой, через два часа обнаружил, что потерялся. Мне всё казалось, что я иду верно, поэтому я надбавлял шаг, но логика времени подтверждала обратное — направление взято косое.

Тем временем тучи окончательно заглушили солнечный перезвон, проникавший сюда, в чащу. Теперь не стало и его. Синие лоскуты вырезались из мира, остались бледные, пасмурные прожилки предненастного неба. И это прискорбное преддождевое настроение собиралось тихо, будто подпольно, грозя медленной, но большой силой. Ба-бах! Хрясь, хрумк-хрумч. Ш-ш-ш-ш-и-и-и-р. Дупла. От них веяло конспирацией. В горах рядом с Ургутом в дуплах тысячелетних чинар, просторных и пустых как дома, проводились сходки. Также безусловно обитаемы были дупла рядом с Угором. Но вот рядом ли? Кажется, я уже отошёл так далеко, что пора искать пойму реки и по ней путь к Угору. В какой-то момент я подумал, что снова выбрал неверное направление. «Нет, не мог я ошибиться. Иду, как шёл. Скоро покажется река, вот она уже плещется где-то», — выдавал я желаемое за действительное, слыша воображаемый шум реки. Споткнувшись о камень, я остановился и снова прочертил в уме маршрут своего движения туда и обратно. Теперь уже стал сомневаться, верно ли его выстраивал. Снова пошёл назад по диагонали, пытаясь найти на деревьях зарубки. «Зарубка!» — подбегал я к стволу, но обнаруживал естественную трещинку в коре.

Серый свет становился пышнее и легче, я явно приближался к открытой местности и вскоре выбрался на луг, который до этого, конечно, не проходил. Лужок лежал неровным овалом под закупоренным небом, которое и хотело разлиться дождём, но пока не могло. Настаивалось. Мне осточертело плутать, а расслабиться и наслаждаться я не мог. Всё-таки приехал работать, а не прохлаждаться. Сев прямо на землю, я облокотился о дерево и бессмысленно уставился в небо. Но за бессмыслием прилетели и рефлексии. «Нам рефлекторно становится боязно без сети. Глупость. В огромном лесу как замурованный в бочке», — текли мысли.

«Хгш-хрш-хрш», — вдруг послышался звук. Опять, что ли, лось? Я снова заорал, не желая даже видеть какого-либо зверя, который подчёркивал бы невыгодность моего положения и хрупкость человеческого существования в принципе.

«А-а-а!!!» — заорал мне голос в ответ.

«Э-э-эй. Я ту-у-у-т», — подскочил, не веря ушам.

«Бажен!» — на полянке показался Федосон с блестящими и добрыми, как у бурёнки, глазами и ошалевшим от удивления лицом. Он быстро шёл навстречу, эмоционально жестикулируя руками и, наконец, распростёрши их как для объятия. Хотя, когда он подошёл ближе, руки его стали менее свободно носиться по воздуху и скупо легли по бокам. Однако рот продолжал изумляться: «Ну и ну! Вот ты даёшь! Не-не, не я, а ты!»