Чтение онлайн

С врагом можно было взаимодействовать только по трём траекториям (даю в исторической ретроспективе): разрубить на мелкие куски или быть разрубленным им, простить его и подставить вторую щёку, увидеть функциональную бездарность такого некомфортного индивида, как враг, и по законам чата положить на него фиг или, проще говоря, забить. Третий вариант в моём прочтении был немного изменён: я на него забивал не потому, что он выводил меня из лона сытого потребления, а потому, что являлся не меньшей выдумкой, чем я. Понимая, что в полной мере мне не подходит ни одна траектория, я решил создать картину в стиле эклектика — переходить от случая к случаю

к той или иной парадигме, фиксируя все изменения и добиваясь того, чтобы мои взаимоотношения с врагом служили для изучения законов этого очень интересного мира.

С любовью было сложнее. Боюсь, это слишком большая тема, чтобы её раскрыть хоть когда-то. Скажу лишь, что я её любил, презирал и одновременно не верил ни в свою любовь, ни в презрение. В этой точке я вяз, как в болоте, не находя в себе ни сил, ни воли к свободному размышлению. Физически и душевно я страдал, но и не верил в свои страдания. «Это коллективный миф», — повторял я себе, закусывая удила чувств. Каким же я был рабом! Несносным пугалом для самого себя! Наверное, я бы отказался от любой трансцендентности, от истины, лишь бы только увязнуть в мокрой глине этого «счастья». Что там! Я бы навек остался жить в любом суррогате, лишь бы только… Ха! «Лишь бы только» — сколько неприкрытой душевной нищеты… Последним доводом (чтоб обратиться к нему) служило то, что у меня отчаянно долго не было денег.

Он знал о том, что у нас была связь. Помню, он даже выдвинул речь, мол, ты такой замечательный художник, напиши картину, и ты её получишь. И ведь действительно, были мгновения, когда я думал, что он выгонит её за измену! Пнёт пинком! И она попадёт от расстройства ко мне, и я буду сдувать с неё пылинки и не позволю никакому цинизму больше тронуть её… И так, на контрасте с этим прожжённым цинизмом Вазгеном, она меня полюбит…Так иногда влюблённые мечтают, что их недоступная пассия вдруг заболеет или станет инвалидом, и они её приютят и будут за ней ухаживать целый век. Вот до каких глупостей я докатился! А когда я понимал, что она примерно так и думает обо мне (как о глупце и простокваше), то жаждал создать новую иллюзию: будто ищу только выгоду и деньги для меня выше всякой любви, что, конечно, ещё явственнее подчёркивало мою глупость.

Когда я позвонил Вазгену и объявил, что готов писать картину, он удивился и даже обрадовался (в чём мне почудилась похвала мастерству). На этот раз Аруру далась проще. Всё же эмоциональный накал и сама история помогали найти ей трактовку, а триптиху — композицию. И кстати, получив глаза и рот, она не стала говорить вазгеновским голосом (словно оказалась выше него). Картина пришлась Вазгену по вкусу, но выяснилось, что всё это он затеял, чтоб отомстить: кинув мне пару тысяч рублей, он показал поддельный договор и забрал картину.

И хоть я и собирался встать на тропу войны, бегал по инстанциям, подавал заявление в суд, всё это происходило лишь на поверхности, как световое мельтешение на водной глади, что не может поднять волну или пробить лучом до сумеречного дна. Игры-игры. Серьёзные шалости. Мой враг был никем, но одновременно это ничто противостояло мне. Очень любопытный опыт, практически царский, испытав который я настоятельно рекомендую вам отбросить ханжество и обзавестись врагом. Хотя бы для того, чтобы сделать его своим другом (у меня до этого не дошло).

Судья (госпожа Оленчук), принявшая заявление, которое я настрочил вскорости, провела заседание и закрыла дело ввиду отсутствия состава преступления.

В полиции меня и слушать не стали, а журналисты, оказывается, кляузничали только с тем, чтобы их ОАО выкупил Вазген и его шайка-лейка. Таким образом отомстить врагу я мог, только возобновив отношения с Владой. Конечно, это обоюдоострый нож! Мне нужна была она и из мести, и сама по себе, и потому, что этим я хотел себе что-то доказать. И так как я любил ставить эксперименты и их анализировать, превращая свою жизнь в небольшую творческую лабораторию, то, пережив период буйства и боли, я решил поместить себя в стерильно-безвоздушное пространство и посмотреть, что произойдёт с моим сознанием в этих условиях. А именно: ко мне пришла идея лишить себя трёх высокоэротических вещей: творчества, любви и ненависти.

Когда это решение созрело, я был похож на завязшую в материи торбу, и мне казалось, что так ко мне придёт лёгкость. Итак, я отказался писать картины, запрещал себе думать о Владе, не разыскивал Вазгена. Однако вместо лёгкости, сам не замечая того, стал опускаться: пить, грязнуть в сомнительной литературе, проповедующей воздержание, выходные проводить, лежа на отрыгивающем луком животе. Благо у меня дома не было телевизора. Так бы отупел окончательно. При этом мне ни на грамм не было больно. Только скучно. Боже, как скучно! Мне было скучно даже размышлять о бедном боге, запутавшемся в собственных парадоксах. Красота, которая прежде томила и жалила меня, вызывала во мне только зевоту или желание что-нибудь пожевать. Мамин пирожочек или же забабахать по-взрослому холодца с хреном и отрихтовать сациви? — такие стояли передо мной вопросы. Без творчества, любви и ненависти красота превращалась в ёршик для чистки унитаза или в какую-нибудь другую херню. Баста! Красоты не существовало.

Не знаю, как долго бы моё сознание, угасая, тешилось мыслью о собственном самоотречении и возвышении, если бы не Мареев. Он стал наведываться ко мне в гости: то пропустить одну-другую, то рассказать о собственных творческих планах, то вызволить меня из домоседства. Однажды он пришёл угрюмый. Я к нему и так, и этак, а он только «налей да налей», а сам молчит с горестной миной. В итоге клещами удалось вытянуть: наш общий друг Федя Синёв (близкая мне душа и, как вы помните, воспитанник Ерошевича) решил покончить с собой из-за девушки. До этого он глотал горстями таблетки, его откачали, а сейчас планировал повеситься.

— Вот, смотри, — вытащив телефон, он открыл его страницу в Интернете. Альбом «Мы» изобиловал тем далёким и неправдоподобно розовым счастьем, в которое я совершенно не верил: сощурившийся от солнца Федя кормит Люсю огромным полосатым леденцом, подходящим под широкополую полосатую шляпку девушки; голова Люси над его головой, они в одинаковых очках, она закрывает его длинными пшеничными волосами, отчего Федосон похож на девочку; Люся у него на плечах с широко открытым ртом — видно, боится упасть. А вот и сердечко на песке.

— Как мило, — крякнул я, увидев сердечко, — и что они? Помолвились?

— Да, но вот размолвились.

— Почему?

— Бывший какой-то нарисовался, — отмахнулся Мареев, дав понять, что удручён и нечего об этом судачить. — Короче, я пытаюсь созвать ребят и вытащить его на пленэр. Свихнётся так Федос. Ну, ты в курсе, он у нас большой ранимый ребёнок.

Про бывшего я поцокал, про ребёнка авторитетно подтвердил, но ехать на пленэр отказался.

— Зря, — критично отрезал Костик, — ты ему всегда был близок.