Троесолнца
Шрифт:
— Не зли, не зли, — повторила она, выставляя вперёд ладонь и поджимая губы и показывая, чтобы я даже не смел доставать эскиз.
Она меня снова отчитала, а затем, переставив предметы на столе так, будто новое их положение её успокоило, глухо подытожила:
— Я разочарована. К сожалению, вынуждена констатировать, что «самородки» всегда разочаровывают. И всех их подкашивает самомнение. Увы, ты такой не первый, как бы тебе ни желалось быть первым. Жаль, я только недавно узнала, что ты ушёл от Ерошевича. Жаль. Я бы сразу диагностировала, что за зараза тебя укусила.
— Я хотел создать на его стене достойное произведение! Можно я всё же вам покажу эскиз, вы-то поймёте,
— Бажен, Павлу Артемьевичу не нужно было произведение! Ему нужно было воплотить свою, — она выделила «свою» так жёстко, что я машинально отпрянул, — идею, и он, как я помню, неплохо за это собирался заплатить. Особенно учитывая тот факт, — она подняла пальчик с острым коготком, — что ты совсем мало имеешь практики, — большущий акцент на «мало». Убийственный.
После разговора я ринулся снова к Кострякову. «Ну, — думаю, — не права дизайнерша. А я всем докажу, что мой эскиз лучше, и уговорю Кострякова на продолжение работы! Она возьмёт свои слова обратно!» Однако Костряков в некоторой даже отеческой и явно неделовой манере меня гнал, а мне всё время так и казалось, что он вот-вот побранится, навоспитывается всласть (у него были все задатки морализатора, и по мере его продвижения в «славянофильстве» они более ярко и рельефно выпячивались) и вернёт меня, пусть и с ущербом для гонорара.
Но так это и не произошло. Зато пока я носился за ним и переживал, у меня расцвела мечта: написать именно эту первую задумку-идею и сделать её настолько прекрасной, чтобы я мог сказать: «Это моя первая и единственная картина. Мой невинный и наивный абсолют. Все, кто меня гнобил, смотрите же, как это красиво. Смотрите и берите суждения ваши обратно. Вот мои Троесолнца!!!»
На выпускных экзаменах, которые последовали через несколько месяцев после окончательного расторжения с Костряковым, Луиза Николаевна заняла позицию, достойную удивления. Она просто делала вид, что меня не знает. А я-то малодушно боялся её мщения и порой даже сам улетал в закрутившую меня сладкую думу, якобы прихожу к ней с картиной и рассказываю о своём успехе (эта мысль обрушивалась на меня часто, и, стихийно увлёкшись ей, я отстранял кисти или книги, не в состоянии противостоять пьянящей прелести всплывающих образов, хотя чуть позже мне становилось стыдно, потому что Луизе Николаевне я обязан профессией, и первым заказом, и долгими годами покровительства, когда мне делали поблажки, зная, что я совмещаю учёбу в институте с мастерской).
На выпускной бал мне идти снова не хотелось. И не потому, что я был убит Костряковым или всплывала какая-то аналогия с Васильком (к тому моменту след Василька истаял в инфантильной лазури, монстр её бесследно пропал, а мои клетки полностью обновились), а потому, что я не успел привязаться к ребятам, так как почти всё время пропадал в мастерской и не завязал ни одного крепкого знакомства. Институт воспринимался бумажкой, без которой ты букашка. Очень легко корочка выполнила предназначение, упав в мои руки, и более меня ничего не интересовало. Никакой сентиментальности за alma mater и желания посетить встречу выпускников: мы все по отдельности, господа, не добавляйте меня в группу «Любимый институт», для меня это слово — пустой звук. И не поите меня вашим элем.
Окончание института я отпраздновал куда интереснее: неофит опаляется огнём Антас-байрам, седлает метеорную «кошку» Бабинэ, блистая шлемом Диоскура на главе. Понятно, мой ум был не настолько примитивен, чтоб в этот день я просто сидел за книгами, или писал картины, или весь вечер ел торт и домашние пельмени с мамой. Меня,
И хоть само действие являлось не более изобретательным, чем кружок со словом «значительное», всё же мы в нём сталкивались с одушевлённым микро— и макрокосмосом — с ночным лесом, который в темени обретает миллионы звучаний и щедро мешает свои блики. Подсвеченный одной фарой квадроцикла (во второй перегорела лампа), что создавало эффект живого тоннеля, лес находился в постоянных трансформациях. Вот ручей с буреломом под луной, как будто глянцевый, застывший. Вот ветви-стволы-ветви-стволы-ветви-стволы хлещут бурым крепким кнутом и врастают язычеством обратно в небеса, вот пятнистая непорочная рощица, похожая на уснувших божьих коровок, — берёзы. А вот ели, как стрекозы, зависают в воздухе, отпечатываются фотографиями в памяти и улетают, когда проносится с тарахтением квадрик.
— Ко-о-ости-и-ик, ты нас рас-хеее-рачишь ща-а-а-с, — но только лишь страх целовал ствол, как наши круглые цельные головы, трясясь и подпрыгивая, катили дальше. Всё это с чёрным лоскутом неба, дуркующими селфи и диалогами о несуществующем входит в твой киномозг, чтоб к утру стать совершенно иным фильмом, отличным не только от лент остальных участников, но и от тебя «ночного».
Мы попытались попить берёзовый сок, не заметив по пьяни, что все деревца уже покрылись листьями. И хотя в мои планы ещё входило символичное праздничное граффити, наш квадроцикл заглох, израсходовав запас топлива… Отправив Федю за горючим, мы остались нести по очереди караул: кто-то спал, кто-то следил, нет ли волка. В итоге Федосон явился, когда уже зачиналась заря.
Серые постпраздничные сумерки рассеивались, давая волю свету, мягко стелющемуся по верхушкам берёз. А пока наверху полыхали макушки, внизу создавалась целая феерия паутинных нитей и кружев света: они проникали через сонмы листов-сердец, листов-ромбов, лисьих лапок и корон, зазоров между ними, меж деревьями; они лились тихой песней по множественным ходикам и лазам в пышности разновеликих крон и превращали всё пространство внизу в мыслящую, саморазвивающуюся и прекрасную купель рассвета.
Причмокивая от зевков и иссохшего от водки рта, Костик встал и стал потягиваться, пытаясь взбодриться. Выражение его было тусклым, но по мере того как он ходил, крутил торсом и лопатками, он всё более смурнел, а затем брякнул: «Свиньи мы всё же. Свиньи». И мы укатили, оставляя в чистом воздухе борозду выхлопных газов и разнося тарахтение на всю округу. Тарахтение, однако, было уже другим — не лесным, а до сожаления обыденным.
А затем чередой последовало два периода с той же печатью «везунчик». Ясно, что везунчик и счастливчик разнятся, как агрегат и кокосовое масло, и в данном случае везение сходно агрегату, приносящему тебе нечто, с помощью чего ты мог бы построить своё счастье. Агрегатами были и Василёк, и заказ у Кострякова, заказ Вазгена и последующий отъезд в Вену, немыслимый и фантастический по той самой причине, что относительно моей жизни и жизни моих знакомых такое рабочее путешествие передаётся из уст в уста и, может, как это ни печально, даже по родовой линии. Именно поэтому, вглядываясь в проясняющееся прошлое, я вижу прочерченную линию везения, которую тогда, увы, приметить мне было едва ли дано.