Чтение онлайн

Хотя неверно утверждать, что я печалюсь по упущенному счастью. Мне до сих пор кажется погоня за ним достойным делом, например, для табора всеядных кабанов, а не для человека, разум которого должен ему подсказывать, что счастье — это покой в переменах, сознание, отталкивающееся с равной силой от удачи и провала, и непрекращающееся познание. Именно поэтому счастье появляется там, где есть неудовлетворённость (а удовлетворённость, наоборот, предвестник несчастья). Желание оборачивается вдруг обнаруженной пустотой (чего-то ведь не хватает), которую ты стремишься заполнить. Желание, что через увиденную пустоту ты расширишь мир.

— Ах, ну сколько же может это продолжаться! Что ж за проруха такая на мою голову! Вы-кинь, вы-кинь, —

сотрясала мама около своего виска кулачком, пытаясь убедить меня идти к отчиму и заниматься двигателями для лодок. — Андрей тебя возьмёт, несмотря на твоё хамское поведение. Только будь повежливее и иди, сынок.

Я молча ел борщ и предвидел по маминой мимике, что вскоре она сляжет с мигренью и начнёт меня шантажировать, мол, ты меня обманываешь, а я страдаю, места себе не нахожу. Месяц назад она заказала в храме сорокоуст на моё благополучие, о чём мне сообщила с тем видом несчастным, что нагонял чувство вины. Работы по получении диплома у меня и правда не было и не предвиделось, но я тихо и монотонно настаивал, что занят, стараясь подстраивать так, чтоб мама всегда натыкалась на то, что меня нет дома, а лучше вообще ко мне не заходила. Посещать мою территорию ей воспрещалось, потому что она сразу шла к холодильнику, открывала его, как Книгу Бытия, и там, в холодильнике, обозревала доподлинную историю моей лжи: заказов у меня нет, денег нет, девушки (даже дурнушки) тоже. Более же пагубно сигнализировал холодильник о том, что впредь нечего ждать. И вот именно этот ложный вывод и делала мама вслед за холодильником.

Попросив с собой борща, который и составлял цель моего визита, я намерился уходить, якобы мне пора возвращаться к делам.

— Ну, сыночек, вот ты взрослый уже, зарабатываешь, а маме своей ни колечка, ни цветочка не привёз, — укоризненно произнесла мама, передавая мне тёплую трёхлитровую банку борща и посматривая на меня мельком.

— Привезу, всё на девушек и водку спустил, — ощетинился я, почувствовав несостоятельность.

И именно она, и только она могла меня сдвинуть с пути. А борщ брать стало не то что стыдно — унизительно! Отодвинув её дар, я понял, что, если обнажу свои чувства во всей полноте — пиши пропало. Поэтому (для демонстрации своей натуры кутилы) как ни в чём не бывало я стал хрумкать на всю кухню сухариками и щёлкать каналы телевизора, вставляя какие-то реплики вроде: «хрякнуть бы тебя», «ну-ну, прям взяли и подписали».

— Возьми, ты что?! Ты что?! Вот и сметана, и хлеб, — спохватилась и засуетилась мама, а затем тут же заплакала, испуганная тем, что всё напортила.

Но я не мог притворяться долго. Мне легче было сгинуть ни за что — с борщом. Завершив демонстрацию с сухарями, коловшими мне глотку, я, чавкая, изрёк:

— Окей, в следующий раз притащу чё-нибудь. По ящику один отстой. Пойду я, мам. А кстати, я уезжаю на пленэр в следующие три дня.

Она ещё совала мне борщ, но я быстро обулся и убежал подальше от её слёз. Мама, конечно, не поверила. И уже к вечеру пришла. Тук-тук. Два раза — значит, мама. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук-тук. Значит, снова ревёт под дверью. Выключил звук телефона, подкрался, выглянул в глазок: сероватая голова мамы, разъехавшаяся вширь, как панорамный кадр. И конечно, я был уверен, что, не достучавшись, она оставит банку с борщом у двери (зная, что я её заберу) и уйдёт. А я выходил только через двадцать минут, а всё это время в глазок следил, чтоб борщ не стащили соседи. Забирал малиновую трёхлитровую банку и с горестью ел.

И вот в один из дней, когда преступная ложка клалась в рот, а тучи, клубившиеся за окном, заплывали байбаками ко мне в квартиру, окутывая её отупляющей ленью, когда я сам весь большой, нечистоплотный, залежавшийся, стал рыхлым, как они, стал кисло отрыгивать и ненавидеть себя, раздался звонок — неизвестный с силуэтом головы и плеч на экране. И какая же немыслимая роскошь в том, чтобы так легко получить ещё

один заказ и врага одновременно! Ведь давно прошли те сказочные, мифологические времена друзей, врагов, дуэлей, революций. Сейчас в обществе, настроенном на комфортное потребление, дружба и взаимная ненависть являются признаками дурного тона, ибо отвлекают его представителей от планомерного потребления благ цивилизации. Враждебность используется только для пиара, а искренняя дружба стала попахивать эпосом и атавизмом: изобилие женщин, товаров, идей в царстве массового довольства и конформизма лишает эти понятия внутреннего накала и подтверждения истинности, которая до этого высекалась в борьбе заодно или друг против друга. И вот так мы и живем: не друзья, не враги, а счастливые потребители. Таким же ретроградным чудачеством сейчас становится брак, особенно если он регистрируется между лицами разного пола. К чему я об этом говорю? К тому, что в этом мире, вот в этом смайликовом обществе, где нет нужды воевать без телекамеры, у меня появляется и заказ, и враг, который ненавидит меня не меньше, чем я его! Гип-гип, все гидры выползли из карцера — ликовать!

И что-то есть гипнотическое в том, чтобы изложить историю предельно коротко. Например, так: он мне заказал картину, а я овладел его женщиной. В этой фактологической сжатости, мне кажется, больше романистики, чем в трёхсотстраничном томе. Послушайте ещё раз: «Он мне заказал картину, а я овладел его женщиной», — да-да, безусловно воображение разыгралось в этой фразе настолько, что в мгновение перевесило все фолианты. Ну да ладно, оставим спецэффекты нашего сознания. Вернусь к рассказу, стараясь не нагружать его обезоруживающими ваше воображение деталями.

По честности, наверное, это она мной овладела, и не из-за того, что я её как-то особо привлёк, а из-за того, что в нашем обществе главная дилемма — моцион. А какой-же аппетит, когда ты пресыщен на десять жизней вперёд? И вот тут-то и появился чудаковатый я, живущий чистыми атавистическими категориями, не присутствующий в социальных сетях и от одного этого, видно, производящий мнимое впечатление возвышенности (может, и в силу отвлечённого характера моих мыслей, но на деле я — животное, которого нет).

Для неё, наверное, это было в новинку. Ей захотелось поиграть в музу бедного сумасшедшего, также проснулась жажда экспериментальной откровенности, которая нынче совсем не в цене, но вот для таких, как я, является действительно даром свыше. Видимо, её возбуждала и сама контрастность действия, его захватывающая «мифологичность», ведь изменить одному толстосуму с другим — банально, а изменить толстосуму с пастухом — вот где прорывается коллективная память, наши небезопасные сказки. (Кстати, я считаю, чтобы полностью искоренить дружбу, нужно просто переписать все сказки, остальное доделают супермаркеты и секс-фо-фри.) В большей или меньшей степени все эти мотивы присутствовали.

Так я, искромётный везунчик, получил и любовь (ну, это намеренное упрощение того, чего одним словом не высказать, а многими не стоит), и врага одновременно. Началось всё с лёгкой неприязни. Помню эту парочку в квартире: он невысок, коренаст, поглядывает на эскизы, на её бедра, на швейцарские часы — всё его. Она выше его на голову, моложе лет на десять, у неё изящная длинная шея и изменчивое лицо, кажущееся то прекрасным, то резким и грубым, — живёт для себя. Оба высокомерны, она — до заносчивости.

Вдвоём они представляли самую отчаянную противоположность моему миру, а Влада, в свою очередь, являлась антиподом гуманного и жертвенного Василька, покорявшего мужчин своей нежностью и «декабристской» самоотдачей. Василёк казалась то ангелом, то дурочкой по сравнению с ней. Однако какая она сейчас, я знать не могу… Итак, поначалу я совсем не стремился с Владой общаться: чуждая, неприятная, хоть и привлекательная. Может, её это задело и она решила во что бы то ни стало поставить и на мне тюремный штамп «сражён»?