Троесолнца
Шрифт:
А от переизбытка чувств, эмоций и интересных, неожиданных мыслей слегка кружилась голова, как будто реальность распадалась на несколько безумно красивых пластов, в каждом из которых шла жизнь. Жизнь шла. Шла-шла-шла она. Так же красиво, как вился серый сигаретный дым, так же божественно, как двигалась в измятых простынях женщина, истомлённая желанием и негой. Одновременно во всех пластах шло преобразование, постоянное движение, и я вдруг уловил, что красота не в самих картинах: нет, они (я почувствовал) могли быть даже отвратительны, даже ужасны, омерзительны, — но при этом везде царствовала красота!
Притянув Владу к себе и закрыв глаза, я очутился в тёмном зале. Из темноты грозно на меня уставились картины деятелей Просвещения. От мраморной лестницы шёл холод, а мои озябшие, худые пальцы нервно расстёгивали молнию на брюках, я вошёл в неё, затем послышалось шорканье туфель. Это коричневые заношенные туфли старого профессора. Он плохо видит. Но даже слепой он — авторитет. Нина его уважала. Я продолжил, затем, вцепившись в руку, поволок её в мужской туалет и там кончил в рот.
— Да-а-а, люб… тебя, — простонала Нина невнятно, отирая рот и пытаясь меня поцеловать.
Когда она вышла первая, её однокурсник сиганул от двери как заяц. Это спор, смогу ли я взять Нину в туалете… я выиграл литр X.O… То было время беспощадной пустоты и мой собственный эксперимент над тем, как действует зло. Убедившись в полной мере, как мерзко оно затем разделывается с тобой, препарируя твою жалкую тушку на мелкие куски, я отложил свои опыты. Но они ко мне возвращались спонтанно — не как гости, а как хозяева. Но есть и другая пустота, которая близка к красоте, хоть её и невозможно назвать красивой. Лёжа с Владой, я вспомнил о Нине, она вообще была тождественна в моём сознании понятию зарвавшегося греха. Я снова не мог расслабиться и наслаждаться своим «земным благом» — сгруппировался, как будто стою с копьём перед хищником.
И со всеми пластами, которые улавливало моё восприятие и между которыми я мог перемещаться, как будто перебирал радиостанции, или осознавать их одновременно всё сразу, был ещё пласт реальности постели. Тут меня мучили ревность и сомнения. Она лежала, изящно раскинув ноги и облокотившись на локоть. Пальцы с красными ногтями она запустила в волосы, рассеянно поглаживая их. Лицо слегка отвернула от меня, но я прекрасно мог наблюдать его выражение: мечущееся, затаённое, как будто за этим лицом таилась шахта, в которой день и ночь не покладая рук кипит работа, как будто оно внутри себя хранит ещё с десяток масок-лиц, а я его подловил в тот момент, когда оно их перебирало, пытаясь выбрать подходящее.
И как же гармонично и нежно двигались на фоне лица руки Влады, как обезоруживающе прекрасно раскидывались ноги, как будто обладательница их упоена любовной, сладкой, как нектар, усталостью, как поджимались наманикюренные пальчики ног, посылая тебе мурчащий привет. Думаю, жесты её рук и ног были выработаны годами — ведь какую оду эти руки и ноги пели мужчине! И я бы тоже мог обмануться и посчитать,
Нет, необязательно нахмуриться лицу, свести брови, раздуть ноздри, выдвинуть подбородок, поджать губы, оскалить скулы, зубы, направить на тебя крутой лоб и зыркать глазами — у всего этого есть фантомы, блуждающие по лицу, которое с развитием культуры и цивилизации уже не может позволить себе подобной экспрессии и вынуждено самовыражаться фантомами: тени гусиных лапок в углах глаз, еле уловимое шмыгание носом, лёгкое сжатие губ, призрак морщинки на лбу, пробежавшая по щеке мимолётная дрожь, не обоснованное поглощением пищи однократное постукивание зубами — всего этого вполне достаточно, чтобы с лихвой погрузиться во внутренний мир человека. Тем более если человек этот является женщиной, гораздо более сохранившей за время развития цивилизации природную мимику.
— С тобой всё хорошо? — отстранённо спросил я, хотя и понимал, что этот вопрос проложит между нами дистанцию и точно не приведёт к её искреннему ответу.
— Всё нормально. Пойду в душ. — И она спрыгнула с кровати как по спусковому крючку и на цыпочках, чтоб казаться выше и игривее, прошла к ванной.
— Возьму ещё у тебя сигарету? — крикнул я.
— Да, — послышался ответ через дверь в шуме воды.
Закурив, я позвонил в бар:
— У вас есть X.O.?
— Да, вам какого года?
— А какой есть?
Двадцать пять лет выдержки и неподъёмная сумма, я снова почувствовал раздражение:
— Принесите «Арарат» и фруктовую тарелку.
И почему она ко мне вернулась? Ведь она явно ожидала меня увидеть в ресторане. Вода шумела и шумела. Нам уже принесли коньяк и фрукты, а я замучился курить (притом что не курю). Я налил и стал рассматривать, как жидкость стекает по стенкам бокала. Наполнив бокал дымом от сигареты и полюбовавшись на него, выпил.
— Выходи поскорей, красота, — позвал я, обращаясь ко всему на свете.
Однако разве неизвестно, что красота бывает на погибель?
— Знаешь, мне как-то не нравится в этом номере, давай мы лучше вернёмся на чердак?
— Как хочешь, — не стал артачиться я.
Пока мы шли, я решил делать то, что умею первоклассно, — всё портить. И будь что будет (вы не поверите, насколько я не переносил ощущение рабской зависимости моего благополучия от её поступков и настроений)!
— Зачем ты вернулась? — стал портить я.
— А почему ты считаешь, что я вернулась? Ты в этом уверен? — Лицо её было сумрачным, немного растерянным (хотя это выражение ей было совершенно не свойственно).
Когда она повернулась ко мне, порыв ветра взлохматил её волосы, как будто по желанию закрыв от моих поползновений.
— Хочешь честно?
— Да.
— Уверен.
— Почему?
— У тебя что-то произошло, сейчас тебе нужен я, — наобум предположил я, желая проверить одну из версий.
— Может, ты прав…
Я её остановил, взял ласково за плечи.
— Я беременна, — глухо отозвалась она.
У меня всё перевернулось раз пятнадцать, двадцать, тридцать… Дурдом.
— Вазген?