Чтение онлайн

Конечно, никакого ребёнка не было. Тебя, милый Бажен, в два счёта можно было вернуть жалостью, а вот соблазнением гораздо тяжелее, так как ты, хоть и являешься уникальным явлением того города, но очень во многом, скажем, архаичен… Как ты понимаешь, я лезла из кожи вон, чтобы найти тебе заказчиков, помочь тебе не только ради тебя — я шла к своей мечте…

И как же больно сейчас, милый мой Бажен, писать, но ты единственный, единственный светлый человек, которого я любила… Любила, насколько могла… Странно, дико, Бажен! Дико, Бажен, но мы похожи! Представь! Ты такой светлый, хороший, всеми почитаемый, и я такая

сука: мы похожи! В чём, Бажен? Мы никого не любим. Никого! Знаешь? Ты это знаешь! Но ты отводишь взгляд: ты любишь только Троесолнца, а я только свою мечту.

Кто он? Он Лафарг! Надеюсь, у нас с ним будут дети! Представь! Ты только вообрази себе такое: Лафарг! Бажен, прости меня… Нет, но ты представь, на каких они будут кататься пони! Влада Лафарг! Бажен, не знаю, я повешусь… Мне так больно. Так плохо. Дико. Одиноко… Вот, сбылась моя мечта… Вся сбылась! Я улетаю в Сидней, затем на ранчо… Но как больно! Отчего?.. Чем я могла так сильно разгневать бога, что мне дали ум, хитрость, красоту, манеры и ни капельки души… Или она закрылась? Не любил! Нет, ты меня не любил!!! Ты тоже, вот что страшно!!! Даже ты! Как и все другие, только вожделел!!! Похоть, всюду одна гадкая, мерзкая похоть!!! И что хуже, Бажен: изменить или никогда не полюбить?..

И я даже не знаю, я вот что думаю — в последнее время я стала жутко суеверна, хотя помнишь, как раньше я потешалась над твоими смешными абсурдными мыслями… Нет, ты меня заразил! Суеверие, сумасшествие, тупость, ересь, самолюбование, тщеславие, гнев — всё-всё заразно! Окружение нас делает, как конструктор! Окружение — инженер наших душ! Ха-ха! И я смылась, наконец, от всех уродов! Так вот, я думаю: желать ли тебе, чтобы твоя мечта, как и моя, сбылась? Желать ли тебе этого?! Ты бы знал, как мне сейчас страшно! Мне очень страшно… Какой-то беспроглядный ужас дышит на меня. Мне кажется, что я повешусь там, на ранчо…

Вдруг! Просто так, Бажен! Вдруг от нечего делать это сделаю! Ведь так страшно, когда ты всю жизнь шёл к мечте в полной темноте, и даже сердце своё закрыл, чтоб его шум не сбивал, не отвлекал тебя от тяжёлого пути… И засыпая, ты её видел… И просыпаясь… И ты всё перестроил ради неё… Всего себя! Ты по частицам создал себя нового, чтоб только соответствовать ей, стать её, такой дерзкой и красивой, достойным! Ты вменил всего себя ей! И вот она сбылась… И больше у тебя нет мечты, которая могла бы оправдать жизнь без чувств во имя цели… И у тебя нет ни мечты, ни любви…Что осталось? Пустота… Нельзя было отдавать любовь, Бажен! Мы ошиблись! И если я повешусь на его ранчо (а об этом ты наверняка узнаешь из газет, ты помнишь, кто он), прошу тебя! Полюби! Хоть что-нибудь, кроме Троесолнц!!! Пока не поздно! Хотя нет, нет и нет, и тысячу раз нет! Уже поздно! Взгляни правде в глаза, тебя мечта изнутри прожрала, ты — не ты, ты — твоя мечта, раб по сути… Нелюбящий! Ты не любил меня!!! Даже ты туда же! Но ты прости меня… прости, пожалуйста… Ты правда самый… Прости меня… Хотя бы ты…»

Следующую неделю на меня напал какой-то тихий безболезненный псих. Вроде отупения. По ночам, как сейчас помню, я вооружался мольбертом и шёл что-то калякать (безделицы всякие) на воздух. Жил будто во сне. Помню непреходящую хмарь и в ней какую-то вялую снежную крупу. И у меня в уме точно порошило. С заказчиком, обрушившимся на меня за неисполнение мольберта, я поговорил любезно и спокойно, потом так же тихо собрал вещи и поехал с ними в аэропорт, забыв даже отзвониться тем, перед кем у меня были обязательства.

Сел

в самолет (вначале в аэробус, а затем из Москвы в старенький «Як-40»), уткнулся лицом в иллюминатор. В «Яке» всплакнул. Кругом лилась родная русская речь. Живой и отзывчивый Глагол. По прилете мы полчаса ждали, пока подползёт к нам трап. А когда он, обледенелый, подполз и пассажиры, кутаясь в одежды и приговаривая про обещанную метель, стали выходить и по нему спускаться, я до последнего сидел в салоне, пока меня не попросили выйти, как будто не хотел выходить.

Через месяц понял, что так и не позвонил ни Суручану, ни Марееву, ни Синёву, не сообщил, что давно уже на Вологодчине. Обосновался я, кстати, в большой квартире в сталинском доме, недалеко от Соборной Горки. Друзья меня увидели совершенно случайно в «Дымовине», а Федя даже подумал, что увидел призрак меня. И хоть я и был прежним, они почему-то от меня отдалились и не были в общении со мной просты, как раньше. А может, всё же меня изменила Вена?

Пролетел ещё месяц, и ещё. Затем настала жидкая, дрянная весна. Помню, на дворе стоял бесцветный апрельский полдень (всё плохое почему-то у меня происходит в апреле). Такой, который скорее напоминает похмельную январскую зарю… Нет, весны не было на дворе. О, вы бы видели те солнечные лучи! Как разбавленная лимонная вода, как остатки бражки, они кисло стекали свыше, отрыгивая какие-то невнятные проблески, они так стекали, как будто боялись ненароком окрасить окружающее… Да и не округа это! А какая-то акварельная зарисовка, рискующая поплыть от малейшей сопли… Знаете, от такой атмосферы начинается кашель, который долго дербанит горло и не смачивается ни одним сиропом.

Всю весну я занимался одним и тем же: находил натурщиц, сажал их в кресло (его выкупил по тройной цене у того мужика, который на тот момент уже увёз рухлядь к себе на дачу и совершенно не понимал, зачем мне такая меблировка) в ту же позу, в которой сидела Влада, и рисовал. Потом я стал их раздевать, прежде чем усадить, и у меня появилась коллекция, от вида которой краснела моя бедная ма, очень переживающая по поводу моего нравственного кризиса (как нежно она выражалась).

Платить за это приходилось дороже, зато многие из них становились моими любовницами. А когда я им рассказывал про Вену, они совсем мякли передо мной, и мне даже становилось горько и обидно за свою малую родину, за наш скромненький край, где один звук о какой-то вшивой Вене уже чего-то стоит.

И вот в тот противный полдень, когда я писал одну обнажённую девушку на кресле (ну, предположим, Марину, хотя уже не помню), зашёл Федя. Девушка, повернувшись, слегка улыбнулась и продолжила сидеть на кресле.

— Нет-нет, не уходи, — рассмеялся я, — хочешь, вместе порисуем, — а к Марине: — Я доплачу, слышишь.

Федосон немного испуганно замотал головой, косясь на девушку и исподволь рассматривая её. Он меня утащил в коридор.

— Когда ты свободен? — прошептал он мне.

— Да хоть сейчас! Неужто я променяю тебя на каких-то коз! Марин, одевайся, тебе пора! — заорал я. — Не слышала, что ли? — и потише: — К-х-коза!

Федя насупился.

— Ты что так с ней?

— А как? — повернулся к нему я. — Ей «Вена» скажешь, она бежит за тобой да ещё и даст бесплатно! (Не знаю, что на меня нашло, но говорил я громко, и Марина всё слышала.)

— Да пошёл ты!!! — не выдержал Федя, имеющий и другие претензии к нашей дружбе, замахнулся на меня и выскочил на клетку, наверное, из самых благих намерений пытаясь обуздать свой гнев.

Марина подошла ко мне, дала короткую, жёсткую пощёчину, процедила, что я мудак конченый, хлопнула дверью.