Чтение онлайн

И тут кто-то оскорбительно (с видом брезгливости) потянул двумя пальчиками в горсточке меня за взмокшую от этой истории рубашку: «Это кресло из коллекции Корон, юный человек, здесь нельзя сидеть», — тенденциозно пропищал голос, и я увидел пренеприятную продавщицу с химическими завитками, как у пледа, и чёрным пушком над тонкой, как у англичанина, верхней губой.

Я встал и поплёлся, и дальше и дальше, и никак не мог найти маму (или делал вид, что не могу), и смотрел на эти кровати, на которых так хотелось заняться тем, чем я ещё не занимался… Вечером, когда я лежал в новой солдатской кровати из ДСП, я изменил свой вердикт и рукоблудил на Василька.

На будущий день, стоя в столовой в очереди прямо перед ней (специально

подгадала и присоседилась ко мне), я не пропустил её вперед, не поздоровался, не помог донести поднос с кашей и супом и вообще на неё не смотрел. Зато как же я смотрел на неё в своей дээспэшной кровати, когда закрывал глаза!.. И, надо отдать мне должное, я брал её не только на ту кровать и все те кровати, но я и выдумывал свои модели, становился фараоном, а она Хатшепсут, измазанной шоколадом, я был жрецом, она — девственницей на закланье, я был конкистадором, а она туземкой, мы были в сталактитовых пещерах, у горы, грязные от вулканического пепла, мы были во всех летательных и плавающих аппаратах, на Китайской стене и директорском столе, с банными вениками в заброшенной среди тайги парной и на скошенных банановых листах в жаркой африканской роще, и, конечно, мы были в школьной раздевалке.

И наконец, перед последним звонком, когда мы с Саранчой впервые накурились травки, которую тот где-то надыбал, мы оказались в этой раздевалке по-настоящему. Обкуренный, я, едва не умерев от смеха с Саранчой в огороде (огородом мы называли закуток за школой, где росли кистистая чёрная бузина и кизил), вдруг перестал ржать и бить себя по коленкам, и понял, что просто сдохну в следующий момент, если не овладею ею. Мне и до этого казалось, что я сдохну по тому же самому поводу, но сейчас пропал страх и всё было иначе.

Не сказав ни слова Саранче, я покинул огород и кинулся её искать. Лиля Шарова, встретившаяся мне на пути, дала ориентир: якобы они пошли в гимнастическую пристройку отрепетировать танец, который сюрпризом — это не подлежало огласке — собирались исполнить на выпускном. Я вломился в женскую раздевалку (обычно её обходил десятой дорогой из страха большого скопления девочек в тренировочных лосинах и чешках), и что тут поднялось! Сумасшедший писк и визг, прыганье по скамейкам, с порога в меня полетели самые невообразимые предметы — от блузок, обручей и тапков до крошечных и вполне уже больших бюстгальтеров. Закрывшись чем под руку пришлось, девочки хихикали и бранились вперемежку, а одетая Лена Маркова в прямом смысле ринулась на меня с тумаками, мол, уходи подобру, но я физически был не в состоянии уйти и в то же время защититься от её побоев, которые привели к тому, что все девочки осмелели, и, ещё прикрывая то отсутствующий верх, то низ, стали меня линчевать и даже глумиться.

Тогда, чуть-чуть придя в себя и поняв, что Василька среди них нет, я хлопнул дверью и помчался в зал, где она стояла напротив зеркала, закинув ногу на станок… И когда я это увидел, у меня аж вырвался непроизвольный рык! Я её схватил за руку, так что ей, скинутой так грубо со станка, пришлось ещё попрыгать за мной на одной ноге, и, не позволяя ей выдраться, молча тащил её в мужскую раздевалку, которая, на счастье, оказалась не заперта и пустынна, как лампа джинна. Тут, прижав к стене, я зажал её в объятиях и с мучительной тягой проскрежетал: «Я тебя люблю», — и проскрежетал я не из-за того, что это было неправдой, а из-за того, что это было чересчур правдой, такой накалённой и накопленной, такой нарывающей и взбухшей, что скалились зубы, что я не мог шептать нежно, не мог говорить красиво, мог только рычать, рвать, сжимать… Она в тот момент напоминала пойманную пташку. Слабая, дрожащая, она еле слышно простонала, приоткрыв ротик и не закрыв его, и чуть выгнула, как будто соглашаясь со всем моим зверством, свою школьническую грудь. Я залез рукой, нащупав нечто обжигающе приятное, стал целовать её в шею, в мягкую, ароматную шею,

потом сорвал майку и губами впился в её мягкие, как розочки, сосочки и тут же кончил, и тут же свалился перед ней на колени, и зарыдал…

И я не знаю, почему я рыдал: потому что я не состоялся и замочил трусы, потому что навсегда прощался со школой или потому что снова не имел храбрости говорить с ней так, как хочу, — безапелляционно, смело, — или, наконец, потому что она неживая, подобная сну, оказалась живой и далась… Я запутался… Она тихо надела маечку, поправила съехавший голубенький лиф и, присев на корточки, погладила мне волосы. О, как бы я хотел, чтоб она, оскорблённая и обиженная, убежала, накапала директору, пожаловалась своим родителям, моим, раздула что угодно, но только не гладила по волосам!!! Она меня разбила…

— Я уезжаю в Петербург, буду поступать в СПбГУ, — сказала она неуверенно, как будто выжидая моей реакции.

Я затих, она прижалась к моей щеке своей щекой… мокро… Василёк плакала… Беззвучно… Не всхлипывая. Потом поцеловала где-то рядом с виском, и на тот момент я уже всё понял. Я отодвинул её и, не взглянув даже ни разу на прощание, убежал. Хотелось стать монетоношей и лечь под колесо. Нет, мне не хотелось ехать в СПбГУ! Я был её недостоин! Она золотая девочка с золотыми волосами, а я… А я жалкий собиратель улиток без будущего и перспектив, с отчимом вместо настоящего отца.

На выпускной я не пошёл, несмотря на уговоры Саранчи. Бить тех, кто её будет приглашать на медленный танец, я уже не имел права, а смотреть на это мне было бы мерзко, потому что я и так знал, что охотников до моего расцветающего с каждым годом Василька пруд пруди… Отплясав на сцене танец «Кабаре», Василёк выпила бокал шампанского, съела рыбу (Саранча следил зорко, хотя сам бухал с Крушильником и прицелился на Инессу из «Б» класса) и тоже уехала с выпускного… Что ж…

А я лежал на своей солдатской кровати и малевал на листе. Вскоре я сполз на пол и нарисовал её лицо с чуть припухшей от моего укуса губой… Порвал. Потом нарисовал её у станка — порвал, один кусок даже откусив от злости зубами и прожевав (бумага оказалась тонкая, так что можно было сжевать хоть рулон)… Всю ночь и следующий день и следующую ночь я рисовал и рвал. И не потому, что мне особо нравилось рисовать, — я это не умел делать и никогда не делал, — а потому что мне нравилось рвать и иногда кусать и глотать куски бумаги… Я её любил…

Вышел я только тогда, когда нужно было идти на вступительные экзамены в «Молочку» (так мы называли Молочнохозяйственную академию имени Верещагина). Математика, сочинение и химия — в школе мне эти предметы давались как семечки, конкурс на факультет машин и аппаратов пищевых производств был невелик. Всё благоволило. Но мой мозг, удручённый и увлечённый своими собственными большими вопросами, которые больше даже моей жизни, работал как-то странно. Не то чтобы он тормозил или что-то не понимал, его как будто била горячка — и он становился бессилен от фонтанирующей в нём силы и прыти, когда одна идея наскакивает на вторую, сбивая первую, тут же выскакивает третья, ещё более интригующая, затем обрушивается четвёртая, сороконожкой бежит пятая, а на шестой ты хватаешься за виски, пьёшь воду и распластываешься по парте — чтоб успокоиться…

Но идеи тебя уже не оставляют, они генерируются помимо воли, складываются в новые и новые композиции, образуя пучки смыслов, или, наоборот, представляют собой разрозненные осколочки чего-то красивого, блестящего, манящего! Я провалил! Точнее, я был затоптан стаей бегущих сороконожек. Именно в сочинении это достигло кульминации: всеми силами стараясь угнаться за мыслями, я строчил как бешеный, выбрасывая этот хаос на листы, чтоб потом его структурировать и подать в сдержанном стиле, но… даже не успел дописать все мысли в черновик, как подошёл профессор и, критично качая головой, забрал у меня пустой, как Антарктида, чистовик…