Чтение онлайн

Сначала он как будто кривлялся, мол, бери меня, прядильня чёртова, в жертву, я всё ради Троесолнц отдам, но потом отпустил себя и поскользил вниз. Он успокоился и как будто стал падать в глухую, слепую трубу. Однако, обострив до предела чувства, вдруг осознал, что не разобьётся — увы, вот они, замурованные непространства, — не расшибётся он о каменистое дно и может так падать хоть вечность… Хоть несколько вечностей! И наказанием в этом падении будет только то, что он будет помнить, что наверху, и разъединяться с этим всё больше, — никакой тебе смерти, только дистанции. А где нет смерти, что остаётся? Только игры… Только суконные и берестяные маски в церемониальных хороводах под хлопанье, уханье, вой неизвестного, поющего тебе «нет».

После этой «окончательной встречи» он зашёл в «Дымовину», достал самую дешманскую водку, спрятал за пазуху и потрусил к городской каланче. Там напоил кемарившего у телевизора охранника, а когда страж захмелел,

взобрался по промозглой винтовой лестнице наверх и огляделся с верховой площадки: увидел заиленное дно небес, подранного голубка, прибившегося к вышке, костряковский дом и тюрьму за проволокой зубастой, где сидел Снхчян. Это он увидел, потому что закрыл глаза, позволив разгулявшейся метели хлестать его за глупость и за дурость по щекам и по ушам… Закон писаный, закон неписаный и Закон Высший, отвергающий и нивелирующий предыдущие. В том государстве всякознания, в том славном царстве, где всякий вправе и даже должен по природе своей (от лица своего уникального Э) писать и переписывать, зубрить и перечёркивать всю эту несметную воинственную юриспруденцию, всё было так. Жребий брошен. Плоды укатились. Половина души Нежина отныне пребывала в постоянном напряжении, ибо, познав цену преходящего, она не всегда могла насладиться тем небесным нектаром, который на земле пренебрежительно зовётся иллюзией. Вторая же половина, да не удивит это читателя, пыталась надоить желанное.

Тем временем, пока автор рассказывал эту историю, художник обзаводился волей и пару раз предпринимал отважные попытки скинуть узду и вылезти из вороха листков с ором: «Я-я-я-я-я-я!» Хм, слышите? Опять орёт как резаный и пугает автора… Что ж, предоставим ему слово, а заодно отдохнём и поймём, что автор нисколечко не смыслил в его жизни и допустил массу смертельных ошибок. Итак, говорит Бажен Нежин от первого лица, а автор решил-таки внимать ему, разместившись в любимом кресле, подаренном его славной грузинской, уже почившей тетушкой Гиули, которая пекла лучшие хачапури во всей Кахетии. Минуточку. Кто в таком случае «мы»? «Мы», смотрящие на автора, который усаживается в своём особняке в любимое кресло и ностальгирует по тётушкиным хачапури? И что-то не видно здесь нашего кресла, или вы прикажете нам постоять?

Кто «мы», «мы», оказывается, сами не знаем. Но, поверьте, мы решительно не автор (этот старый грымза, из вредности задирающий хорошеньких сиделок) и не Нежин (без комментариев)! Посему во избежание путаницы «мы» заключим нас в кавычки, и если вы увидите «мы», то, значит, это «мы» вот эти самые, и «мы» машем вам потёртыми кожаными шляпами и кричим: «Здравствуйте! Помните нас вот тех?!» И так дерзновенным махом, одной пунктуацией расквитавшись со всей онтологической дребеденью, «мы» усаживаемся на предложенные табуретки и даём слово желающему развенчать враньё автора Нежину, который, кстати, не видит ни «нас» на табуретках, ни автора в кресле, поэтому говорит будто сам с собой и будто он не герой, а человек, так что непонятно, хотел ли он кого-то изобличать во лжи или это выдумали «мы».

Моя дилемма состояла в том, что я никак не мог определить, кто я: тщеславный рачитель известности, который использует искусство лишь как инструмент для своих косных попыток самоутвердиться (а какая попытка самоутверждения не жалка в мире, где индивидуальное является иллюзией?!), либо человек, тонко и возвышенно уязвлённый красотой всего сущего, что в такой щедрости, в такой невероятной обильности изливается всюду от меня, что я, соприкоснувшись с ней, просто не мог не пожелать в этот момент умереть, потому что не мог более секунды переносить эту божественную красоту… Эту невероятную, грандиозную красоту, на фоне которой утлое, хлипкое судёнышко моего «я» походит на безжизненный корешок петрушки, что может расцвести (если приложить все силы к тому) только крохотным копеечным пучком, и никогда ему не стать достойным этого Творения… Как видите, гордыня… И в первом, и во втором…

Но как бы это со всей точностью ни было утверждено и ни выпирало, как горлышко спрятанного за пазухой бутыля, всё равно, признаюсь, я полнился альтруизмом — мне казалось, дай только мне лишь выпить каплю росы с той вот фиолетовой медуницы, что показывается, как явление редкого семени, как только истает снег и промозглая земля задышит и распустится невиданными стебельками, и мое существо опоится, как древняя амфора, и будет дальше и впредь познавать лишь один этот ритм сверхкрасивого и живого… Мне казалось? Спроси меня тогда, когда я только наклонился своим носом к росинке на бархатном нежном лепесточке, я бы с дурака, сгоряча заорал: «Пристрелите, пусть живет он, а не я!» И в сущности,

я бы не врал. Но вот загадка: моё «я» тянуло меня и к оборотной стороне всех этих славных листиков, пестиков, всех этих бархатцев и семицветиков, и сладко-лучистых ресничек…Что там? А там — одна лишь гордыня… Ошибка, позор и проклятье… Я мучился этим. Не то чтобы постоянно, так нельзя говорить — это натяжка, устоявшаяся фраза, нет, но я страдал, как мне представлялось, достаточно часто…Тогда я уходил в пещеру… Пещера… Самый первоначальный элемент… Цветок неизвестного… О, как же я любил свою пещеру, и если я сейчас с панталыку буду утверждать, что она меня губит, что эта мерзкая камера-застенка меня душит, гнобит, прошу вас, не верьте… Сошлитесь на то, что я бредил… Я вечно, я вечно буду её любить и буду туда приходить не только жалким, сопливым, разъехавшимся во все стороны, как паучок под крепкой водной струёй, — я приду туда сильным и победившим!

Итак, третьей красотой, которая мне встретилась, была человеческая красота. Девичья. Однако сейчас я понимаю, что передо мной тогда отдалённым миражом мелькала и человеческая, и нечеловеческая красота одновременно, какой-то невероятный слепок того, что я никогда не видел. Было так.

Я отвернулся от своего соседа по парте, который ковырял в носу и с грязного пальца сглатывал козюльки (я ему уже давал за это щелбаны, но он был в своём пристрастии истов и никак не реагировал на мои домогательства), и заметил, что девочка Василёк смотрит задумчиво-грустным взглядом прямо на меня, приперев кулачком румяную щёчку. Когда же мы сошлись взглядами и я заиграл внутри, как ансамбль пылинок в лучике света, она чуть скосила взгляд вправо, точно она смотрела всё это время, расположившись уютно на своём кулачке, не на меня, а вот чуть правее и дальше. Я обернулся. Там, чуть правее, было старое каланхоэ, развесившее свои угрюмые мясистые языки по всему подоконнику, за ним мутноватое стекло, занавешенное постиранным в синьке тюлем, и остроносый кусок школьной пристройки, где нам преподавали уроки физической культуры. Кабы ещё было солнце и всё это унылое до ссадин и щемоты классное убранство окрашивалось поющим «Аллилуйя» золотистым, перламутрово-пудровым и мажорным жёлтым, я бы не провозглашал так рьяно своё мнение, но покуда солнце запряталось безнадёжно и не было ни дождя, ни снега, ни града, ни чего бы то ни было ритмичного, а стоял столбняком лишь до одури пасмурный день, я решил, что она смотрела на меня, а взгляд увела правее только из своего уже просыпающегося в ту пору девичьего кокетства.

Так это было или не так, но я приосанился, для острастки пихнул соседа по парте и уже считал её своей. Моими были её две светло-русые косички, направленные врастопырку от чуть лопоухих маленьких ушек, с крохотными, как бусинки, мочками, моими были её голубые, как фантик, глазки, очерченные тёмными лохматыми ресничками, выгоревшими на кончиках и неровно наползающими друг на друга, и её губки, сворачивающиеся милой трубочкой, когда она не знала урок или юлила.

Как вы можете догадаться, я резко стал богат. Хотя нельзя сказать, что до этого мне совсем не приходилось пользоваться тем, что щедро приносила жизнь. Например, я красил маминым лаком для ногтей улиток. У мамы было всего пять пузырёчков, но к невысохшему лаку я мог прикрепить всё что угодно: рисинки, бисер, гречку, сверкающие кусочки крупной соли, пёрышки (за распоротую подушку я получил от отца трудовую повинность, но гагачьего пуха, добытого мной, отныне хватило бы на армию улиток) и даже большие конструкции из спичек, коробков и листьев. Колония моя делилась по гендерной разрисовке: женская колония — улитки-красавицы (в перьях и бисере) — и мужская — улитки-бронетранспортёры и спичконафты, которые по моему велению тащили на себе агрессивные устройства. Многие из них носили усы, удлинённые набалдашниками.

Иногда ралли улиток выводилось на публику. У меня, как у человека закрытого, чья интровертность граничит порой с социофобией, публикой служили братья — Лёнька и Толька — и малая, жуткая ябеда Машка. Родители об улитках не догадывались. Знай отец о ралли, он отчитал бы меня за воровство и финансовый урон нашей небогатой семье, где покупка подобных принадлежностей тоже составляла статью расхода. А моя публика шушукалась, мол, я прикарманивал тётушкины лаки, когда у них гостил. Мы все были в двоюродном родстве, и Машка являлась как раз плаксивым отпрыском тёти Насти. На самом деле у них я стащил всего два лака: прозрачный с фиолетовыми блёстками и персиковый. И сей факт, по-моему, никак не уничижал достоинства коллекции.

«На себя посмотрите! Прицепились к улиткам, играйте с жуками!» — нападал я с обвинениями в плагиате, когда они осмеливались меня упрекать.

Меня жутко злило, что они повадились воровать мои идеи и даже привычки. Что за бесстыдство! Вплоть до бисера и пуха — всё слямзили. Пришлось побить Лёньку и Тольку и оттаскать малую за волосы.

— Что вы прицепились к моим улиткам! Это моя идея! — доказывал я, хватал их улиток и бросал в мусорное ведро (их, конечно, я потом заботливо доставал и присваивал).