Чтение онлайн

От лежания в комнате я ослаб, а сильные эмоции выжали остатки энергии. У меня стали подворачиваться колени. Сев на тачку, я неудачно перевернулся, получив металлом по костяшкам, но вставать не хотелось. Я остался лежать на холодной земле и принялся всхлипывать, уткнувшись носом в землю, как будто желая в неё зарыться. И до чего же хотелось плакать! И даже отчего-то боязно было снова смотреть на этот океан.

— Сыночек, — скоро хватилась меня мама, обнаружив сначала какое-то особенное лицо у бабушки, внёсшей капусту, а затем пустую постель.

Подняв меня, она принялась отирать, отряхивать, покрывать поцелуями, трогать лоб, не поднялась ли температура, спрашивать, куда подуть, и снова целовать. А я разрыдался в голос:

— Не тронь меня, уйди, уйди.

— Тебе так больно? — испугалась мама, став снова меня осматривать и хлопотать.

— Да-да, — плаксиво отвечал

я.

Конечно, ушибы не болели. Но я истерил, как девчонка.

Где-то через неделю после этого происшествия мы пошли с папой играть в мяч. Тогда он уже полгода как от нас ушёл, но ещё приходил без коляски. Я катил на самокате по дорожке, окидывая хозяйским взглядом парк в поисках подходящей лужайки, где можно было бы оторваться с мячом. Парк рядом с домом был исхожен вдоль и поперёк, и так как взрослые шли туда, только чтоб от меня отделаться, я его не любил. Начали играть. Папа откровенно поддавался.

— Па, ну бей! — пытался я его завести. — Па, ну ты не играешь! Ну не так!

Лужайка имела небольшой наклон, поэтому мяч скатывался постоянно не туда, и я только и делал, что за ним бегал.

— Па, ну давай! Бей! Только, чур, по-настоящему!

Папины поддавки убили последние проблески азарта, а его натянутые потуги пошалить оказывались хуже безразличия. Ведь раньше, до ухода, он мог меня спровадить (если у него не было настроения), а сейчас делал вид, что ему интересно, как будто мы уже не были родными и об отсутствии настроения нельзя было заявить напрямик.

— Па, куда ты отвернулся!

— О, какие люди в Голливуде! — оживился папа, увидев какого-то прохожего, машущего ему с дорожки пятернёй.

Мужик, получив от папы ответные жесты, пошёл к нам навстречу. Идя вальяжно, но быстро, он постоянно поправлял свою волнистую пшенично-рыжеватую шевелюру, слегка встряхивая плечом. У него этот жест был слитным: когда он встряхивал плечом, он обязательно касался волос, а если руки тянулись к копне (являющейся, судя по всему, предметом гордости), то само собой подпрыгивало плечо. Но глаза его меня оттолкнули ещё больше, чем привычка поправлять волосы: уголки их так резко были направлены вверх, что казалось, они вот-вот перевернутся в обратную сторону, а потом хитро встанут на место, будто фокуса не произошло.

— Сколько лет, сколько зим, — ответил ему тот, подойдя и пожимая руку. — А это что за малыш? Твой? — наклонился он ко мне с лицом «ути-пути». Глаза, как я и ожидал, перевернулись в обратную сторону и встали на место как ни в чем не бывало.

Я бросил в него мяч. Угодил в пузо.

— Совсем, что ли, спятил? А ну-ка извинись перед дядей! — дал мне подзатыльник отец и пригрозил пальцем, мол, ждёт ремень.

— Да, брось ты, Вить, он же маленький. Наверное, играть хотел, да? — говорил он сердобольно, поправляя свою шевелюру и встряхивая плечом.

— Я ему покажу играть!

— Хорош тебе, — говорил мужик.

Перекинувшись парой фраз, мужик предложил «хлебнуть пивасика». Отец ещё более оживился. И они пошли за пивом, оставив меня с мячом и самокатом на лужайке. Я спрятался за дерево и стал перебирать обиды, накопившиеся за несколько недель: в прошлый раз гулял со мной всего час, на машинки не отвёл, к бабушке Алёше не отвёз…

Получив ещё один подзатыльник за то, что спрятался и не отзывался, я разобиделся в пух и прах. Они сидели на скамейке, попивая пиво, я бродил неподалёку, поминая уже не только теперешние, но и отгремевшие несправедливости: его уход, пустые обещания, мамины мигрени, смерть моей колонии улиток… И так я заковырялся в них, что в какой-то момент впал в прострацию. Перестали они меня волновать. Даже то, что теперь он не с нами, меня не трогало. Я машинально отбрасывал ногами камни, листву и мусор, которые мне попадались при ходьбе, потом взял палку и стал водить ею по трещинкам, рытвинам и ухабам земли. Водил-водил бездумно и сам не заметил, как увлёкся…

И до чего же чудным мне показалось это занятие! Неровности почвы вдруг стали превращаться в рыцарей, драконов, в замки и узоры. И как замечательно (нарочно так и не придумаешь) лежали камни, разбросанные то там, то сям среди листвы! Сколько радости в них было, сколько игры! Некоторые были во мху, другие, совсем крошечные, походили на зубы зверя, третьи — на куски скалы, а чёрные — так те осколки метеора. Ух, вот это сила! А их расположение относительно друг друга и деревьев было так прелестно и совершенно, что никакие обиды не могли перекрыть моей радости и ощущения сотворчества всей этой земной геометрии. Палкой я стал выводить около них узоры, пытаясь не упустить ни одной детали: где какой муравей, где жук, сучок, подгнивший

во влаге листок или листок со следом чьего-то ботинка. Долго я так чертил рельеф, пока не услышал откуда-то издалека голос отца:

— Бажен!

И я на всех парах, спотыкаясь на бегу, помчался к отцу и, врезавшись в него, обнял.

— Полегче, парень, — засмеялся он, похлопывая меня по спине.

— Скучал по тебе, — проскулил я в ответ, ещё крепче и крепче его обнимая.

А мужик охал и приговаривал: «Славный парнишка». Но он мне не был уже противен.

Где-то через месяц после этих случаев, после неба и земли, я увидел красоту Василька. Так история началась.

Все знали, что де-юре Василёк моя. Это доподлинно подтвердилось дракой с Суручану и явствовало из всех моих действий. Однако де-факто я боялся к ней подойти. Ещё раз повторю: истинная Красота на самом деле страшна. Именно потому, что Она всегда революционна, Она всегда расширяет, выводит из орбиты покоя в какие-то далёкие, а значит, неизвестные выси. Нет, тогда я об этом не думал. А тогда меня просто трясло от страха оплошать или ляпнуть тупость и тем самым опровергнуть тот свой образ загадочного собирателя улиток (молва дошла-таки и до школы после того, как представителей моей расформированной экс-колонии встречали по нашему району) и нелюдимого отщепенца, который все возникающие вопросы решает кулаками и дружит только с Саранчой (так звали Вовку за то, что он любил сжирать по четыре хот-дога зараз, обильно измазывая харю кетчупом и горчицей и чавкая на всю рекреацию). Я как будто носил красоту Василька с собой — всюду, где бы ни находился, и всё проверял через эту красоту, то есть она была универсальной линзой, через которую можно было просмотреть и понять всё что угодно. Например, можно было сразу сориентироваться, кому нужно набить морду, а кому следует помочь избежать родительской порки. Сейчас я понимаю, что так(!) носить красоту предмета одушевлённого (и одушевлённого чрезмерно, а значит, в любом случае изменчивого и в своей красоте) можно только до тринадцати с половиной лет.

Позже, когда я во всех смыслах подрос, у меня появились сомнения морального характера. Мог ли я предаваться рукоблудию (спустя столько лет, в которые я успел так заматереть и опошлиться, мне сложно употребить в отношении неё слова типа «мастурбации» или «дрочки», это оскорбит ту святую память о Васильке). «Конечно нет», — выписал себе вердикт! И я даже помню, как серьёзно разозлился, проверив себя через линзу (через неё, кстати, можно было проверить даже животное: злое оно от сидения на цепи и побоев хозяев, тупое от постоянного ухода или, наоборот, смекалистое и доброе). Но тут произошло такое обстоятельство: мы с мамой пошли в мебельный магазин выбирать мне новую кровать. Накануне мы с Саранчой сломали старую, напрыгавшись на ней как умалишённые (Саранча был балбесом и обаятельным балдой, и я просто не мог не присоединиться).

Мама выбирала мне односпальную кровать: все они стояли тощими и по-солдатски одинокими, но вот зачем-то она решила взглянуть на красивые спальные гарнитуры, которые были экспонированы в соседнем отделе и на которые в любом случае у нас не было денег, копи мы хоть десять лет. И тут я увидел огромное-огромное мягко-белое квадратное поле (и эта форма квадрата каким-то образом тоже играла роль), на краю был брошен пушистый красный плед, изголовье было изогнуто-округлым и обито мягкой бежевой кожей, простёганное круглыми заклёпками-пуговицами, которые уходят вглубь и всюду, что видит глаз, образуют набухшие выпуклости и впадины. Над всем этим висела картина с лежащей спиной к нам полуобнажённой женщиной в прозрачной чёрной накидке с фигурой, напоминающей волну… Внутри у меня аж зажужжало всё, опалённое огнём; глаза заволоклись, и мне так захотелось закачаться на этих волнах в этом белом поле, что я плюхнулся на рядом продававшееся кресло, чтоб закрыть глаза (с видом, что голова разморена жарким и душным днём и запахом дерматина, что навязчиво наполнял мебельный центр) и всё это представить… И тут меня пронзило: я изменщик! Я вынул линзу (это моё когнитивное действие имело достаточно устоявшийся набор ощущений, который сложно поддаётся описанию из-за своей тонкости, но если подходить грубо, то напоминает прикосновение к тёплому окуляру или иллюминатору и при этом чувство открывания как у перочинного ножика — в сторону и вверх), проверил, всё сходится — предатель! И мне так страшно стало, что линза сейчас станет мутной, как окно в нашем классе и глаза отчима, что я ещё больше нырнул в колени и уже на самом деле почувствовал накатывающую на меня дурноту, смешанную с возбуждением и желанием трогать и трогать свой кинжал. Благо мама рассматривала, как завороженная, гарнитуры и совсем про меня забыла…