Чтение онлайн

В итоге Бажен, обруганный беспощадно, оказался на улице. Но, как частенько случается, ругань беспощадная, являющаяся проявлением стихии и аффекта, не представлялась такой уж окончательной и бесповоротной точкой, напротив, ввиду своей карикатурной жестокости и несправедливости она обнадёживала и сулила скорейшее разрешение ситуации в лучшую сторону. Поэтому, хоть и вытолкнули художника, и плёлся он по городу чрезвычайно дезориентированный от всего, что пришлось претерпеть его сознанию за последние два дня, он не был морально разбит.

Тем более, помимо вышеобозначенной надежды, оставались

ещё два её носителя, пользовавшиеся влиянием на Кострякова: соблазнительная Луиза Николаевна (сосуд веры в искусство) и Бахрушин (учёный рычаг воздействия). К последнему спустя пару часов, которые потребовались художнику, чтобы оклематься, отправился наш герой. Сергей Иванович, погружённый в просмотр хоккейного матча, находился в тот момент у себя дома, где согласился принять непрошеного челобитника, который явился к нему с тортом, килограммом желейной «Жар-птицы» и своим преображённым китоврасом, что путём трансформаций и дисперсии, известных художнику, становился сияющими Троесолнцами. Но пока Бахрушин увидел только гостинцы и проводил Бажена в зал-спальню-телевизионную-архив, где он и принимал всех ввиду отсутствия второй комнаты.

Квартира североведа, будучи в некотором смысле статичным отражением хозяина, представлялась всякому сюда приходящему любопытной: пройдя через расписные прялки, стоящие в коридоре и висящие там на специальных крюках по стенам, гость попадал в большую комнату, блестяще отражавшую высокоорганизованное бытие проживающего тут человека — в совершенно невообразимом количестве и ещё более удивительном порядке содержались тут артефакты, апотропеи, посудины, лари, коробья, картинки, свистки, поручи, поножи, бляшки, бусы, висели вышивки, коврики, стояли идолы, куколки, громоздились книги — и при этом было так просторно, свежо и легко, как в центре вращающегося мироздания (если, конечно, подобное вообразить).

— Как хорошо у вас! — воскликнул Нежин и сел в кресло, не желая пока ничего рассматривать, но желая насладиться многообразием малоизвестных форм.

— Спасибо, — сухо ответил хозяин и, выключая с пульта телевизор, заметил: — Хотя вам не мешало бы встать и ознакомиться с тем, что вы видите, если, конечно, у вас есть желание надолго прикрепиться к проекту Павла Артемьевича.

— Сергей Иванович, боюсь, не удастся мне прикрепиться ни к чему, меня сегодня Костряков выгнал, — грустно поделился Бажен.

— Боюсь, это заслуженно, — равнодушно отозвался северовед.

Юноша встал:

— Почему?

— Вы нелюбознательны, — отрезал он, но потом, протирая какие-то монетки мягкой тряпочкой, смягчился: — Хоть у вас и вышел неплохой эскиз, но он не был точным, а вот если бы вы почитали хоть что-то, напросились бы ко мне, искали бы материалы…

— Да-да, вы правы, эскиз неточный, вот и я пытался Павлу Артемьевичу это донести! Сергей Иванович, я полностью от него отказался и пришёл к вам, чтобы попросить вас, я вам покажу новый эскиз! скажите, пожалуйста, искренно ваше мнение, как на духу, и помогите мне, я уверен, что вас Костряков послушает! — возбуждённо говорил Нежин, пытаясь поймать взгляд Бахрушина, который, как и прежде, смотрел на монетки, вдумчиво сканируя их как останцы былых реальностей.

— Ну, показывайте.

—

Вот, — Нежин раскрыл завёрнутый трубочкой эскиз, который держал в руках.

Бахрушин его взял, разгладил по стеклянной витрине, подозрительно глянул на Нежина, потом ещё раз на рисунок, на Нежина и воскликнул: «У-у-у, Абрасакс!»

Юноша изобразил на лице мёдо-пиршественное слащавое выражение, хотя сам ничего не понял. Он побоялся, что в случае, если изображён правда Акса-Брас, или как там, его ещё дальше погонит Костряков, когда Бахрушин доложит.

— Вот наконец-то взялись за мой список! И кстати, вам крупно повезло, работай вы так в веке тринадцатом, так и дочитались бы до анафемки, церковь-то книги о китоврасе объявила запретными! А помните, с чего вообще начинали? с несчастного! Ох, отлично, ох, как продвинулись! Так-так, смею предположить, что не только книжки, но и церковное колесо нашли для 12 свечей, где китоврас помещён на каждом из шести лепестков, которые образуют нижнюю корневую полусферу, а? Ой, начитались, увидели всё, изменили, молодцы! Ха-ха, ну, что молчите, ведь так?

И только Нежин хотел изящным, но важным жестом подтвердить лестное о себе предположение, способное спасти от дальнейших домогательств педанта и обеспечить его заступничество, как что-то взяло его за горло, и он чётко произнес: «Нет, не так».

— Кхе-кхе, то есть как не так? То есть правильно я понял, вы по-прежнему ничего не читали?

— Да.

— А где мой список?

— Уплыл и окрасился.

— Как это уплыл и окрасился?

— Точнее, промочился в джинсах.

— Вы что, шутить сюда явились?

— Он промочился и окрасился, потому что шёл дождь, Сергей Иванович, но, если вам понравился эскиз и вы столько про него сказали, то почему это имеет значение?

— Потому, молодой человек, что ваше это интуитивное творчество, — он сделал коротенький и небрежный мах рукой, — не подкреплённое знанием и наукой, плоды будет давать такие же спорадические и взбалмошные, как и вы сами. Справедливости ради, я отметил достоинство вашего нового эскиза, но заступаться за вас не намерен, даже не просите. Более того, посоветую Павлу Артемьевичу хорошую замену.

— Сергей Иванович, но как это так?! Ведь вы эскиз даже Аксабрасом назвали, я хоть и не знаю, кто это, но чувствую! Я уловил, о чём вы… И планов, значит, несколько, значит, полифоничность есть в картине, уже ведь это многого стоит! Если вы за меня не заступитесь, то мне, Сергей Иванович, крышка, — подытожил он.

Бахрушин наморщил губы, почесал подбородок, искривив при этом самым скептическим образом рот:

— Мой ответ окончательный. А вам совет, присмотритесь-ка к посудине, на которой плаваете.

— Обязательно! Спасибо! До свиданья! И вашему педантическому кредо всего хорошего!

Едва не повалив одну из прялок в прихожей, художник выскочил от Бахрушина и двинулся к институту. На подходе к нему он увидел Луизу Николаевну. Вся в чёрно-белом, с вишнёвым глянцем на губах, в коротких перчатках с V-вырезом, длинной и тощей сумочкой, свисающей на металлической цепи почти до колен (дымчатых под прозрачным капроном), она как раз выходила из здания в облаке феромонов, чтоб уехать в интересном направлении.