Троесолнца
Шрифт:
И теперь даже правило разрешало ему сесть за китовраса и, может, успеть что-то за полдня нарисовать или наврать с три короба — оно теперь разрешало ему всё! По крайней мере, так ему казалось.
— Павел Артемьевич, да-да, это Бажен, вы не представляете, какие я нашёл сведения! Это при встрече! Работа идёт плодотворно! Уже три эскиза готово, вот еще четвёртый дописываю, его надо обязательно и непременно, только не знаю, поспею ли? К скольки мне быть у вас? О, вам понадобилось срочно отъехать?! — попытался скрыть он восторг, но голос торжествующе окнул и беспардонно взмыл. — О, хорошо, я послезавтра, я в
И всё разлилось сливовым вареньем, незастывшей пастилой, потекло сгущёнными струйками и пахнуло на него самой сладостью, и сколько радости, освобождения он чувствовал внутри. Сколько воли! Итак, 43 часа, ещё впереди 43 часа! Нет, ну кто теперь скажет, что его прялки не работают?! Даром что он не успел прочесть ни одной книги и из него может вытрясти душу Бахрушин, зато сколько заклокотало сил! Однако, вспомнив, как он перевдохновился в прошлый раз и к чему это привело, он ухмыльнулся, отправил часть вдохновения куда-то вверх с отважным ликующим кивком и, не чувствуя под собой ног, полетел к дому. Там бросился к станку, точно упал в объятия женщины, и неистово, бурно, исступлённо принялся рисовать. И чувство было такое, что с каждым штрихом он выздоравливает. А потом и оно ушло: осталось только безбрежное море бурлящих в нём сил, мечтаний, образов, идей, желаний, которые поднялись из земли, как терракотовая армия, как только пробил их час.
В назначенные четырнадцать с четвертью 11 октября художник прибыл к Кострякову с большой синей папкой, которая завязывалась хлопковой верёвочкой и содержала четыре эскиза в той последовательности, в которой следовало их вынимать, дабы выбран был третий, наиболее любимый, желанный и точный. Юноша всё это время не спал, ещё не до конца поправился, да и выплеснулся в работе настолько, что, зашедши в таком неряшливом, немытом, сине-зелёном состоянии в сверкающую домину Кострякова, навлёк на себя подозрения.
Ольге показалось, что огромные чёрные круги под глазами и измученный вид у Бажена от того, что он влюбился и, вероятно, по юношеской впечатлительности и пылкости натуры настроен сейчас трагически; Костряков подумал, что тот наширялся в подворотнях и имел хамство к нему заявиться, а стало быть, такого работника надо гнать; Бахрушин по одному тому, что юноша избегал его взгляда, понял, что книжки он в руки не брал, более того, прошатался по барам, а в последние несколько часов что-то эдакое неидейное накалякал. Стало быть, как сидорову козоньку, да по списку.
— Ну, мы вас слушаем, — с пренебрежением сказал Костряков, — точнее, смотрим.
— А я бы и не против послушать, — пробрюзжал Бахрушин.
— Мы рады посмотреть, — радетельно добавила Ольга и неблагосклонно посмотрела на Бахрушина, поджав губки, что он приметил и тоскливо припёр рукой подбородок.
И получив одобрение на то, чтобы их разложить по столу, юноша доставал эскизы по одному, дрожащими руками клал на лаковую поверхность стола, и четверо с половиной глаз (Костряков, изрядно взбешённый тем, что у юноши трясутся руки, смотрел вполглаза) впивались в его работы.
— Позвоню Луизе Николаевне из кабинета, — известил он всех строго и добавил для Нежина: — Это серьёзная и ответственная работа, и я не во всём вас понимаю.
— Да это же замечательно, Паш! — схватила Ольга третий эскиз, на котором китоврас,
А Бахрушин, сомневающийся, скорее, по политическому поводу — стоит ли ему поддержать милую Ольгу, чьи глаза и правда еленьи и лучше уж в них не смотреть, или занять позиции Павла Артемьевича, глядящего с высоты своего управленческого опыта зорче и дальше, — просто проходил мимо каждого, поглаживая подбородок и нагибаясь, и издавал звуки раздумий.
Вот, нашёл повод позвонить Луизочке. И так как Костряков уже начинал сомневаться в её дружеском к нему расположении, ибо не пойми кого она послала, он поднялся наверх, подальше от всех. Однако Луиза уверила, что Нежин — примернейший студент и истовый трудолюб, и поводов для беспокойства нет, а что до трясущихся рук, так это, скорее, от непременного желания угодить высокому чутью заказчика… И Павел Артемьевич вышел из кабинета в совершенно в другом расположении.
— Ну что вы скажете, Сергей Иванович? — издалека послышался зычный и добродушный голос Павла Артемьевича, спускающегося по лестнице и шаркающего по светлому дубовому полу, инкрустированному мраморными гербиками, чувяками из мягкой овчинки.
— Есть вполне неплохие работы, вот, я солидарен с Ольгой относительно этой, — и Бахрушин тыкнул на третий эскиз и краешком глаза посмотрел на женщину, — однако исходя из своего богатого опыта, — чванливо добавил он, — должен заметить, что в представленных эскизах не хватает той самой этничности, того русского зерна, идейного, надо признать, компонента, о котором вы справедливо говорили и которым, несомненно…
— Вы полагаете? — перебил его Костряков, поднявший третий эскиз и уже условившийся с Ольгой глазами, что он в самом деле хорош.
— Да, — замолчал Бахрушин.
И чему-то Костряков был рад. Вовсе не китоврасам. Но как чертовски он был рад! А как молод!
— Делаем! Берём! — широко и очаровательно он улыбнулся всем и энергично пожал руку Нежина, а затем Бахрушина. — Прощаюсь, мне надо идти!
И его массивная фигура, пышущая довольством и моложавостью, покинула сверкающий зал. Бахрушин оскорбился. Нежин изнемог ещё больше от радости и едва ли полностью осознавал своё счастье, и то, что его пронесло с книгами. Дрожащей рукой он положил третий эскиз в папку, забыв про остальные, и пообещал себе старательно и честно исполнить вывески для лавочки старьёвщика (ниточки-то всё плелись), и разрешил проспать семь часов и семь минут, чтоб вышло непременно две семёрки. Ольга простила Бахрушина за чванство, а «поражённого стрелой амура» юношу попросила подарить ей забытые эскизы.
— «Испанский понедельник» и «Японский вторник», — Нежин расставил плакаты по стульям, а притихший старьёвщик, ничуть не удивившийся его приходу, одетый в будничный костюм, изучающе смотрел на работы и не улыбался.
Вид у него был тёмный, подавленный.
— А «Славянскую среду» принесу через дня два-три, у меня сейчас учёба полным ходом, в мастерской загрузили, — решил приврать Нежин, желая сохранить в неизвестности тот факт, что работает над росписью стены, выполняет первый заказ, таким образом не поколебав хрупкое своё счастье чьим-то грубым знанием об оном. — Вам не нравится?