Троесолнца
Шрифт:
Но вот когда около окошка с телеграммами юноша увидел старьёвщика, во плоти и крови, получающего нечто в новенькой коробочке, он попятился.
— Виктор Аристархович, — прошептал он, покрываясь страхом, как потом, оттого, что снова налетят на него психоделические твари и начнётся сумасшествие. — А вы…
— Да, — повернулся старьёвщик и чётко произнёс: — Я совершенно, как видите, умер. Посему и получаю с того света посылочку!
Бажен перекосился весь, а потом засмеялся в голос:
— Как я рад, что вы живы! Как рад! Так это вы что, промоакцию такую устроили?
Старьёвщик приложил палец к губам: «тс-с-с» — и подмигнул:
— Вот вы единственный зрите в корень! Не зря, видать, я вас о вывесках просил.
«И сны мои сбываются, и знаки я вижу», — думал юноша, возвращаясь к своей идее. Сейчас она снова представилась ему невероятно здравой, цельной, более того, он ощущал, что уже приближается к заветной гармонии и пренепременно докажет на своём тонком примере, что всё и всё возможно. Что человек, господа, — это не брюхо с кашей, а существо, способное, как китоврас, преодолеть звериное и вырваться вверх. И так как до этого все дни, пока он считал старьёвщика умершим, он дискредитировал свою теорию и снова был близок к тому, чтоб от неё раз и навсегда отказаться, он встал в тишине парка, по которому проходил к Кострякову, и тихо, очень проникновенно, под шум срывающейся листвы загадал: «Если завтра, когда я принесу старьёвщику плакат со “Славянской средой”, следуя внутреннему правилу, он решит мне подарить кольцо с кентавром, то, значит, я буду считать, что моя теория верна. А если же он не подарит, пусть это мне будет знаком, что она неверна, и я окончательно и бесповоротно отвергну её как еретическую». И так как он был уверен, что человек и его душа — часть мира, то чувствовал правомерность и гармоничность подобного запроса и верную категоричность его формулировки.
Грядущий день в лавке старьёвщика был одним из наиболее оживлённых за всю историю. Помимо зевак, покупателей под хмельком и дамочек, взволнованных и сердобольных, тут присутствовали журналисты и несколько молодых артистов. Сам Виктор Аристархович, вывесив на входе плакат «Испанский четверг», облачился в чёрные кальсоны, короткий пиджачок фигаро, повязал красный кушак и надел чёрную, пыльную, советскую шляпу, которая, впрочем, ввиду ветхости и экстравагантности оказалась к месту. Особенно при таком большом скоплении народа, внимающего его харизме. Как добрый музейщик, он рассказывал истории своих предметов, приукрашивая их фантастическими вымыслами, которые разворачивались на фоне действительной истории государств и шли на ура. Пролезши в лавку, Нежин погрустнел: похоже, теория неверна, но прийти к старьёвщику в другой день, когда он не будет так занят, означало нарушить условия своего запроса. Юноша притулился в уголке и стал ждать.
Завершив про испанский касикизм и помещиков, держащих в своих руках крестьян и проводящих своих людей в кортесы (о чём он рассказывал, поднимая крошечную фарфоровую статуэтку пастушки), старьёвщик встретился глазами с Нежиным. Тот поднял выше плакат и кивнул. «О, “Славянская среда”! — воскликнул мужчина и объявил: — Дамы и господа, рад вас пригласить также на славянские среды, в которые речь пойдёт о наших славных предках и их очень и очень мистических умениях и сказочном, пора признать, мироощущении, нашедших отражение в изделиях, предметах быта и народном творчестве. Да, Бажен, поднимите выше. Вот, полюбуйтесь! Исполнил плакат наш местный художник, Бажен, представьтесь, пожалуйста. — А к слушателям: — Полюбуйтесь-полюбуйтесь, это также достойно внимания… Итак, лавка “Хрустальный Гусь” рада не только пригласить вас на увлекательные славянские среды, но и преподнести молодому дарованию подарок! Прошу, господа, позвольте пройти, это чистый экспромт». — И мужчина, сняв шляпу, чтоб она не мешала, скрылся в глубине лавки, набитой людьми.
Через несколько мгновений, за которые
— Итак, кольцо с кентавром, господа, отправляется к Бажену Нежину! За его прекрасные плакаты! — раздалась пара хлопков, люди подхватили, стали аплодировать, а Бажен, побледневший, с подкашивающимися ногами, взял кольцо, пробормотал слова благодарности и наклонился так низко, как позволяло ему пространство, как будто он поклоняется не людям, а какому-то высшему, очень страшному разуму, давшему ему ответ. Он почувствовал дурноту. В лавке было душно. Приторно пахло сиреневым дамским парфюмом, старыми чехлами и носками. Люди расступились, он прошёл к выходу и на улице вдохнул.
Он дышал очень глубоко и отходил от лавки. Он старался ни о чём не думать. Всё дрожало. Ему делалось больно даже от мысли. Не радостно, а больно. Неуютно. Пакостно. Даже от тени мысли. Мысли как-нибудь его убьют. Он сам есть глупая мысль художника о самом себе. В кармане лежало кольцо.
— Так всё же человек может… человек… может… всё же… значит, он, как мой китоврасик… наполовину дух, а наполовину животное… мой китоврасик, — с обнажившейся трогательностью работал он над росписью и предельно осторожно, как будто на цыпочках, приближался к теории, которая теперь представлялась взрывоопасной ядерной бомбой, миной замедленного действия.
Настал уже вечер. Лилейные кущи костряковского сада наполнились холодом, в доме стали зажигаться жёлтые, как подсолнухи Ван Гога, балконы, куранты братьев Бутеноп, что на Софийской колокольне, показывали пятнадцать минут восьмого, и только сейчас, завершая рабочий день, он решился о ней подумать. Так же на цыпочках, тихо-тихо, точно прошуршал стебелёк, напомнило о себе правило: Снхчян. Ведь если тебе отвечают, тебя чествуют и подтверждают твои догадки, то надо быть в десять тысяч раз добрей… Ладно-ладно… только тс-с-с… тише… такие щекотливые идеи тревожить попросту нельзя. И даже думать о той силе, что в распоряжении человека, тс-с-с, очень опасно…
А китоврас, натянув до упора тетиву, согнул древко лука и нацелился в ничего не подозревающего оленя, которого блаженные ветра уносили ввысь. Глаза его умильные не примечали сурового, двусущего китовраса со взмыленным человеческим торсом и лицом, пышущим напряжением. Бажен Нежин отошёл от стены и с некоторым волнением глянул на то, что вышло. Но, боже, что это?.. И как он мог не замечать всё это время?! Ведь это не то!
— Ооо, выходит и правда распрекрасно! С каждым днём лучше! — пробасил идущий мимо Бажена и направляющийся в свой кабинет Костряков.
Художник вскипел. Как же он не видит ничего!!! Как же он сам не заметил, что ударился в эту ложь?! Ведь тут ещё, он так задумал, должен быть какой-то элемент — несомненно! И его нет! И что за вычурность и нарочитость в облике оленя! Откуда они взялись?! Он готов был поклясться, что роспись кто-то испортил. И каждый его обострённый нерв бунтовал: что же это получается, он только сегодня прозрел?
Он выбежал, не попрощавшись. В нервном уме щёлкали варианты переделок и изменений. Но даже более его волновало: почему сегодня? Почему именно в этот судьбоносный день, а всё это время никаких промахов не примечал.
«Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Это несостоятельность! — атаковал он себя. — Торба глухая, вот и получи глаза, и посмотри, чего на самом деле стоят твои работы!» Ворвавшись домой, он помчался работать над новыми эскизами. Через час появился эскиз: на фоне китовраса с оленем появились небольшие птицедевы с изящными, будто прозрачными, кистями — закончив, он их отшвырнул. Потом вырисовывались волчьи ягоды, сочные от яда, лютики в тревожных полутенях, пышные ложноягоды, похожие на сладкие тыквы, на китоврасе возникали красный кафтан с богатой застежкой, купеческая шапка, соболиным мехом отороченная, — всё он отвергал…