Чтение онлайн

— Вороны кружат над местами смерти и предательства, хозяйка. Кракса была там, где кто-то из Воронцовых встречался с людьми, использующими тёмные зеркала. — Он помолчал. — Ваш бывший жених, Елизавета Викторовна, замаран глубже, чем мы думали.

Я стиснула пальцы так, что ногти впились в ладони. Внизу в моём доме, сидела комиссия, требующая доказательств моей невиновности. Вокруг поместья стягивалась тьма Разлома. Завтра ночью нужно высадить последнее семя. А Сергей Воронцов, оказывается, не просто жадный стяжатель. Он связан с той

же паутиной, что опутала мою мачеху.

Третье правило Приграничья встало перед глазами огненными буквами: «Не доверяй никому, кто предлагает помощь без платы».

Щукин предложил мне подписать бумаги о временном управлении «ради безопасности». Бесплатно и без условий.

Я вдруг увидела всю картину целиком. Если я подпишу и хоть на день потеряю юридическое право распоряжаться этими землями, девятое семя останется непосаженным. Потому что ритуал посадки требует воли Хозяйки и моей крови. Моего приказа земле. Временный управляющий от короны не сможет дать это разрешение, потому что земля его не услышит.

Комиссия приехала не расследовать. Она приехала задержать меня. Связать руки бюрократией ровно в тот момент, когда каждый час на счету.

— Филин, — я выпрямилась, расправляя плечи. — Спрячь ткань и нить. Это улики, и скоро они нам понадобятся.

— Будет сделано, хозяйка.

Я спустилась с башни. Ноги несли меня обратно к дому, к кабинету, к Михаилу. В голове складывался план холодный, как январский ветер.

Комиссия хочет доказательств? Она их получит, но не те, на которые рассчитывает. А пока пусть обедают, пусть пьют чай и записывают. Пусть думают, что загнали меня в угол.

Они не знают главного. Земля под этим домом — моя, и она меня не отдаст.

Странное чувство — холодная ярость. Она не обжигает, как гнев, и не парализует, как страх. Она делает всё вокруг предельно ясным, словно мир протёрли от пыли. Именно с этой звенящей ясностью в голове я спустилась с почтовой башни. Клочок синей ткани с гербом Воронцовых и мёртвая обсидиановая нить словно выжгли из меня последние остатки наивности.

Комиссия — не проверка, а оружие. И его направили прямо в сердце «Чёрного ручья» за считаные часы до решающей битвы.

Я вошла в дом через заднюю дверь. В гостиной, судя по приглушённым голосам, шёл обед. Варя, сжав губы, разносила тарелки. Она играла роль гостеприимной хозяйки, но я видела, как напряжены её плечи. Она считала кощунством кормить врагов своим обедом. Для Михаила она расстаралась и приготовила щи с крапивой, расстегай с рыбой, пирожки с грибами и ягодами.

Тихон, невидимый, наверняка сидел за печкой и сыпал в суп чиновникам соль и дурные пожелания.

Я проскользнула по коридору в кабинет Михаила. Он был там, один. Стоял у окна, глядя на почтовую башню, и хмурился. Он почувствовал, что я была там.

— Это ловушка, — сказала я без предисловий,

закрывая за собой тяжёлую дубовую дверь.

— Я знаю, — обернулся он, и в его глазах не было удивления. — Вопрос только чья именно.

— Воронцова и Риттера, брата моей мачехи, — я коротко пересказала ему про находку вороны. — Сергей не просто пособник. Он в той же паутине. А комиссия — их инструмент, чтобы связать нам руки. Задержать и не дать посадить последнее семя.

Михаил медленно кивнул, его лицо стало жёстким.

— Мои люди в столице прислали шифровку утром. Я не хотел говорить тебе до последнего, чтобы не отвлекать. Но теперь выбора нет, — он подошёл к столу, отодвинул стопку бумаг. — Щукин, из Тайной канцелярии. Человек Риттера до мозга костей. После ареста барона он быстро нашёл новых покровителей среди тех, кто хотел бы поживиться на землях Приграничья. Он здесь, чтобы найти повод объявить тебя некомпетентной или, что ещё лучше, еретичкой.

— А Ледовской? — спросила я. — Он выглядит иначе.

— Ледовской — карьерист, — отрезал Михаил. — Он не за Риттера и не за нас. Он за себя. Он чует силу и примыкает к победителю. Сейчас он видит официальную бумагу и власть Щукина. Наша задача — заставить его увидеть другую силу. Твою и силу этого места.

Я подошла к нему. Ярость внутри улеглась, уступив место холодному расчёту.

— Значит, мы не будем с ними воевать, — произнесла я, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Нет, — Михаил поймал мой взгляд. — Мы будем играть по их правилам. Но заставим их играть на нашем поле. Они требуют формальностей? Мы завалим их формальностями. Требуют доказательств? Мы дадим им такие доказательства, что они подавятся.

— Они хотят оспорить моё право на перстень, на имя, — напомнила я.

— И мы докажем, что твоё право старше их канцелярии на триста лет.

План родился сам собой, чёткий и простой. Мы не будем оправдываться. Мы будем демонстрировать силу.

Когда мы вернулись в гостиную, обед уже подходил к концу. Ледовской протирал губы салфеткой, Щукин откинулся на спинку стула с видом сытого хорька.

— Надеюсь, вы хорошо пообедали, господа, — произнесла я, останавливаясь у стола. Мой голос звучал ровно и спокойно. — Перед тем как мы продолжим осмотр, я хотела бы уладить недоразумение по поводу моего права на родовой герб.

Я кивнула Михаилу. Он вышел и через минуту вернулся, неся в руках тяжёлый, окованный железом ларец с бабушкиным архивом. Он поставил его на стол с глухим стуком, от которого подпрыгнули ложки.

Я достала из-за пояса маленький ключ, отперла замок и подняла крышку. Запах старой бумаги, сургуча и времени наполнил комнату.

— Это, господин Ледовской, — я осторожно извлекла первый свиток, — владенная грамота, дарованная роду Стрешнёвых императором Петром Алексеевичем в 1721 году. За особые заслуги в усмирении «диких земель». Вот подпись и личная печать Государя.