Чтение онлайн

Напряжение последних месяцев, страх смерти, предательство мачехи, всё это вдруг отступило, растворилось в воздухе. Я слабо улыбнулась, чувствуя, как по ледяной щеке катится обжигающе горячая слеза.

— Для тебя, Миша, — я крепко сжала его большую руку в ответ, — просто Лиза.

И в этот момент Филин на башне заложил два пальца в рот и залихватски, по-мальчишески свистнул. Стая соек мгновенно подхватила звук, превращая его в звонкую, торжествующую мелодию, стремительно взмывающую к серым облакам.

И земля ответила. Где-то там, за

оградой, одно за другим вспыхнули чистым, слепящим светом семь серебряных деревьев. Мои якоря, мой выстраданный Первый Сад. Их тёплый, живой свет озарил подворье, и я физически ощутила, как глубоко под ногами мелко, радостно гудит сама земля. Эта пульсация полностью совпала с биением моего собственного сердца.

Земля сбрасывала с себя ядовитые оковы Изнанки, а из открытых окон усадьбы мягкой волной полилась нежная, убаюкивающая песня. Дрёма, дух вечернего покоя, напевала свой мотив, хотя на дворе стоял ясный день. Она пела о доме, в который наконец-то, вернулся свет.

Я стояла на крыльце, вдыхая полной грудью, слушая гул пробуждающейся земли и свист птиц, и понимала, что токсичный морок столицы окончательно спал.

Нелюбимая, забитая, опозоренная дочь графиня Полякова с запятнанной репутацией навсегда осталась в прошлом. Её больше нет.

На этом крыльце стояла княжна Елизавета Стрешнёва, истинная хозяйка «Чёрного ручья».

Я чувствовала Разлом каждой косточкой, каждой жилкой. Он был теперь не просто шрамом на теле мира, не просто раной, которую мы пытались залатать. Он стал бьющимся, гниющим сердцем, и его пульсация отзывалась во всём вокруг. Глухой, низкий гул проникал сквозь каменные стены поместья, забирался под кожу, и от него нельзя было спрятаться даже во сне.

Каждую ночь мир за нашими стенами сходил с ума. Нечисть, привлечённая пульсацией Разлома, бесчинствовала в лесу. Их вой, словно колыбельная отчаяния, стал привычным фоном для обитателей поместья и окрестностей Черного ручья.

Древние деревья, которые кольцом окружали поместье, стонали под немыслимым давлением. Они были нашим последним рубежом, живым щитом, который пытался стянуть края Разлома. Но то, что находилось по ту сторону, не желало быть запертым. Оно давило в ответ, рвалось наружу, и в треске ветвей мне чудился хруст ломающихся костей.

Михаил всё это время, после того как птицы принесли документы от императора, был мрачнее тучи. Он почти не отходил от весточного камня, который лежал на дубовом столе в моём кабинете.

Теперь это был его кабинет. Я уступила его ему для работы — мне хватало башни, библиотеки и своей комнаты. Губернатор же на время перенёс всю работу по Диким землям в «Чёрный ручей». Здесь он принимал письма, писал указы, встречался со своим заместителем.

Весточный камень то и дело вспыхивал тревожным светом, принося вести с границ. Я видела, как с каждым донесением на его лице проступали новые морщины.

— Снова марево, —

сказал он глухо, когда я вошла с подносом горячего травяного отвара. Камень на его ладони погас. — Каждую ночь на границе бушуют магические бури. Часовые докладывают, что прорывы становятся всё глубже. Твари лезут более крупные и осмысленные.

Он потёр виски, и я поняла, что это не вся правда.

— Что ещё? — спросила я тихо.

Михаил поднял на меня усталые глаза. В них отражалась вселенская тоска.

— Всё пошло вразнос, Лиза. Дни Тишины начались на три недели раньше срока. Магия нестабильна по всему краю. А сегодня пришло донесение от звёздочётов: ещё и Тёмные дни сдвинулись. Они наступят не в конце осени, а уже через месяц. Время сжимается.

Я подошла к окну, касаясь пальцами холодного стекла.

Июль. Месяц зноя и цветущих лугов, но за окном на зелёные листья медленно опускались белые, пушистые снежинки. Они кружились в воздухе, словно заблудившиеся души, и таяли, едва коснувшись земли.

Снег в разгар лета. Ещё одно знамение. Крестьяне говорили, что реки в предгорьях потекли вспять, а блуждающие огни на торфяных болотах теперь горели так ярко, что по ночам заслоняли звёзды.

Все эти разрозненные приметы сложились в одну ясную, леденящую душу картину. Буря не просто собиралась, она уже была здесь. Мы находились в самом её сердце. Время вышло, а у нас осталось всего два семени.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. За моей спиной в камине плясал огонь, а за окном падал снег. Я знала, что последний шаг будет самым сложным, но мы должны были успеть. Иначе закрывать эту рану было бы уже некому.

В этот раз сажать семя Первого сада отправились не только мы с Михаилом. Прикрывать нам спины вызвались Иван Дорохов и Григорий Верницкий, верный заместитель Белозёрова — ветеран приграничных стычек, человек-скала с тяжёлым щитом за спиной и топором на поясе.

Тропы сюда не вели, и мы шли напрямик через тёмный лес. Первое правило Приграничья стало нашей кожей: соль в карманах, холодное железо у пояса и готовый вспыхнуть огонь в руках магов.

Чем ближе к Разлому, тем сильнее искажалась реальность. Земля под ногами мертвела, пахла пеплом и вечной зимой. Воздух дрожал и плыл, и впереди, в сотне метров, зияла сама рана — пульсирующая фиолетовая чернота. Именно здесь, на самом краю, должно было вырасти восьмое дерево.

Мы не успели подготовиться. Бой начался без предупреждения.

Воздух затрещал, и из Разлома вывалилась первая волна — стая волколаков, но Дорохов был готов. Он ударил посохом о землю, и перед нами взметнулась дрожащая стена из чистого жара. Твари вспыхнули, как сухой хворост, наполняя воздух воем и запахом палёной шерсти.

— Держать фланги! — рявкнул Григорий.

Пока уцелевшие волколаки пытались обойти огненный барьер, он встретил их стеной из щита и стали. Остатки стаи, спасая свои подпалённые магическим огнём шкуры, трусливо скрылись в лесу.