Помещица

— Всё, что вы хотите сказать Елизавете Викторовне, — произнёс Михаил голосом, от которого я затрепетала в глубине души от восхищения, — вы можете сказать в моём присутствии. Сергей выпрямился. Он был на полголовы ниже Михаила и вдвое уже в плечах, но держался так, словно стоял в бальном зале, а не на деревенской тропинке.

— А вы, простите, кто? — спросил

он с той ледяной вежливостью, которой учат в столичных гостиных. — Мне вас не представили.

— Белозёров Михаил Андреевич, генерал-губернатор Диких земель Приграничья. Каждый гость на подотчётной мне территории — моя ответственность.

В глазах Сергея мелькнуло узнавание. Он явно слышал это имя прежде.

А я стояла между ними как между молотом и наковальней. Между двух искрящихся негодованием и ревностью мужчинами, прошлым и настоящим и чувствовала, как земля подо мной гудит тревожной, низкой нотой. Не из-за Сергея. Он её не интересовал, Сергей — обычный человек, без капли магии. Земля тревожилась из-за чего-то другого. Чего-то, что он привёз с собой. Перемены, новости или угрозу?

— Хорошо, — сказала я. — Поговорим, но не здесь.

Я повернулась и пошла к дому не оглядываясь. За спиной раздался шорох гравия, две пары шагов, следующих за мной. Одни лёгкие, чеканные, столичные. Другие тяжёлые, уверенные, солдатские.

Прошлое и настоящее шли бок о бок по моей садовой дорожке, среди яблоневых лепестков и мерцающего серебряного света.

В башне Пеструха тревожно каркнула. Филин высунулся из окна, посмотрел вниз, присвистнул.

— Ну и дела, — пробормотал он, и я мысленно с ним согласилась.

Варя встретила нас на крыльце. Увидев Сергея, и её лицо окаменело. Она знала его. Видела в столице, когда он приезжал к нам с визитами. И она знала, что он сделал. Вернее, чего не сделал.

— Чаю, — сказала я ей. — На троих. В мой кабинет.

— Сию минуту, барышня, — ответила Варя таким ледяным тоном, что Сергей вздрогнул.

Мы вошли в дом. Я видела, как Сергей озирается, цепкими взглядами столичного аристократа, привыкшего оценивать обстановку в чужих домах. Он видел скромную, но чистую прихожую. Лестницу, натёртую воском. Пучки сухих трав под потолком. Оберег из перьев над дверью — подарок Филина. Вышитые рушники на стенах — подарки деревенских. Всё простое, грубое по столичным меркам, но для меня более ценное.

Не знаю, что он ожидал увидеть. Может, развалины, нищету и в довесок сломленную, несчастную женщину, ждущую спасителя? А вместо этого он увидел восстановленный дом и хозяйку, которая его не ждала.

Мы вошли в кабинет. Я села за бабушкин стол, заваленный бумагами и книгами. За моей спиной висела карта Приграничья, а перед моими глазами над камином — портрет бабушки. И мешочек с семенами в запертом ящике письменного стола.

Михаил встал у окна, скрестив руки на груди. Он стоял с непроницаемым лицом,

но я чувствовала его напряжение. Наэлектризованное, как воздух перед ударом молнии.

Сергей сел в кресло напротив моего стола. Положил трость на колени. Медленно палец за пальцем снял перчатки. Старый жест, знакомый до тошноты. Он всегда так делал, когда готовился к важному разговору.

— Лиза, — начал он, и его голос был таким, каким я его помнила, бархатным, обволакивающим, чуть вибрирующим от сдерживаемых чувств. — Я знаю, что ты думаешь. Что я не имею права быть здесь. Что я предал тебя. Бросил. Поступил низко.

— Точное описание, — заметила я.

Он вздрогнул, но продолжил:

— Ты права, я поступил низко. Малодушно поверил слухам, которые распустила… — он на мгновение замялся, — твоя мачеха. Не стал разбираться. Не стал слушать. Просто… отошёл в сторону.

— «Отошёл в сторону», — повторила я, словно пробуя слова на вкус. — Красивая формулировка. Можно я предложу другую? Ты сбежал, как трус. Ты даже не пришёл попрощаться. Я узнала о разрыве помолвки от чужого человека, от мачехи.

Сергей замолчал, лишь побледнел ещё больше. Видимо, обдумывал, что говорить дальше. Михаил у окна не двигался, но воздух вокруг него чуть подрагивал, как над раскалённой мостовой.

— Я приехал, чтобы всё исправить, — сказал он.

— Исправить, — задумчиво повторила я.

— Я узнал правду, Лиза, — произнёс он трагичным тоном и для пущего эффекта поднёс руку к глазам. — Всю правду о том, что Камилла подстроила твоё изгнание. О подменённых письмах, о ложных обвинениях, о заговоре. Мне рассказал… — он замялся, — один верный человек из канцелярии. Он показал мне документы.

— И ты соизволил вспомнить обо мне и «узнать правду» лишь спустя четыре месяца после моей ссылки? — уточнила я.

— Дорога долгая, Лиза, а Приграничье — это тебе не пригород столицы.

— Я, знаешь ли, заметила, — едко сказал я. — Живу здесь и ехала сюда на телеге с двумя верными людьми, а не в удобном экипаже с охраной.

— Мне нужно было… подготовиться, — словно не слышал моих слов Сергей. — Я привёз бумаги: прошение на имя Его Величества о пересмотре твоего дела, свидетельства, показания. Достаточно, чтобы вернуть тебе доброе имя и…— он проникновенно посмотрел мне в глаза. — И вернуть тебя домой. В столицу. Ко мне.

Я смотрела на его красивое, утончённое лицо. В голубые глаза, в которых плескалась то, что он считал искренностью. На его безупречный костюм, на трость чёрного дерева, на тонкие пальцы без мозолей и шрамов.

Когда-то я любила этого человека. Когда-то его слова сделали бы меня счастливейшей женщиной в Империи.

Но «когда-то» — это была другая жизнь и другая Лиза. Та, что верила в белые розы, бальные клятвы и вечную любовь.

Та Лиза умерла на рассвете в старой телеге, под скрип колёс.