Падшая

В кабинете отца пахло дорогим табаком, старой кожей и… бедой. Липкой, холодной бедой, которая просачивалась сквозь дубовые панели и оседала горечью на языке.

Я стояла посреди комнаты, выпрямив спину так, что позвоночник ныл от напряжения. Словно преступница на эшафоте. Впрочем, почему «словно»? Суд уже шёл, и вердикт, судя по лицам присутствующих, был вынесен задолго до того, как меня позвали.

— Ты понимаешь, что натворила, Елизавета?

Голос отца, графа Полякова, обычно зычный и уверенный,

сейчас звучал глухо. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к тяжёлому малахитовому пресс-папье на столе, которое он перекладывал с места на место дрожащей рукой. В этом жесте сквозила не столько ярость, сколько брезгливость и желание поскорее закончить неприятный разговор.

— Я ничего не сделала, papa, — мой голос предательски дрогнул.
– Клянусь!

— Ах, Лиза, милая, — вздохнула Клара Августовна, и этот вздох был страшнее крика. — Клятвы… К чему они теперь?

Я задохнулась от возмущения.

– Папенька, богом клянусь, не виновата я ни в чём.

Упав на колени, я обхватила ноги отца руками, сотрясаясь от рыданий.

– Прочь пошла, - брезгливо оттолкнул он меня и припечатал: - потаскуха!

Рыдания душили меня. За что? Я же ничего не сделала. Откуда он вообще всё это взял.

– Свадьбы не будет, - зло сказал отец. Я всхлипнула.
– Князь Волконский просил немедленно расторгнуть помолвку. Его сын не может жениться на... — он поморщился, словно само слово было ему противно, — на девице с запятнанной репутацией.

Сергей. Мой Сергей, который клялся в вечной любви ещё неделю назад. Который говорил, что сразится с любым, кто посмеет усомниться в моей чести. Предатель.

Колени подогнулись, и я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. В горле стоял ком, такой плотный, что было трудно дышать.

Я подняла голову, чтобы напороться на полный ненависти взгляд отца. Он замахнулся и ударил меня. Голова разлетелась на множество мелких осколков. Щёку обожгло болью.

– Ты опозорила наш род, мерзавка.

Его трясло. Сжимая кулаки, он едва сдерживался, чтобы не отлупить меня.

– Неправда, - разбитыми губами прошептала я.
– Это неправда.

– Замолкни и слушай.

Он отошёл в другой конец комнаты.

– Раньше надо было думать, когда в койку свою пускала всех, кого ни попадя, - его слова сочились ядом.

Лицо и шея покраснели, я опасалась, как бы отца не хватил апоплексический удар.

– Ты понимаешь, гадина, какое пятно теперь на нашем роду из-за тебя, - он без сил опустился на диван.

Я понимала лишь то, что отец несёт какую-то чушь да ещё и злится.

– Папа, я ничего не делала, - попыталась я воззвать к голосу разума. Отец отличался редким здравомыслием. Что на него сегодня нашло, я решительно не понимала. Отец не просто не слушал, он не слышал меня. Не пытался разобраться, только обвинял и оскорблял. Даже руку поднял, никогда до сего дня не случалось подобного. Я всхлипнула.

– Для этого много ума не нужно, дорогая моя, - елейным голоском, полным лживого сочувствия, пропела мачеха.
– То, что

ты ничего не делала, увы, ни о чём не говорит. В этих делах мужчина делает всё.

– Тогда почему обвиняете меня, если какой-то мужчина что-то сделал?
– Воскликнула я надеждой, что отец одумается.

Но нет. Видимо, его сильно задело за живое, что Сергей, сын мэра расторгнул помолвку.

– Лучше молчи, Лизавета, - когда отец так меня называл, значит, был вне себя от бешенства, а я больше беспокоилась о его здоровье, чем о себе.
– Не беси меня ещё больше.

Он замолчал. Мачеха с затаённой радостью наблюдала за моей бедой. Наступила звенящая тишина, давящая на уши.

Только сейчас до меня отчётливо стало доходить, что Сергей расторг помолвку. Отказался от меня. Кровь бросилась в лицо, стало трудно дышать.

Ведь клялся в вечной любви, говорил, что красивее меня девушки не найти. Строил планы, как мы заживём после свадьбы.

И всё! Вот так взял и отказался! Даже не сделал это, глядя мне в глаза.

Боль раскалённой иглой впилась в висок. Свет померк перед глазами. Стало больно даже от тиканья часов. Опять эти адские головные боли. Последний раз у меня так болела голова, когда умерла мама.

И вот опять.

– Батюшка, можно я пойду в свою комнату?
– Я пошатнулась.
– Мне дурно.

– Ещё бы тебе не было дурно, дрянь такая, - встряла мачеха.
– Ославила нас на весь город…

От звука её голоса боль усилилась. Бисеринки пота выступили на лбу. Я хватала ртом воздух. Нечем было дышать. Я рванула тесный ворот платья, и маленькие пуговички разлетелись по кабинету. Перед глазами плыло.

– Хватит, Клара, - остановил её отец.
– Не видишь разве, что ей и так плохо.

– Естественно, так и должно быть, - решила “добить” меня мачеха.
– По вине и наказание. Да, после того, что она сделала…

– Что я сделала?
– Не выдержала и закричала я. Собственный крик как удар молота обрушился на голову. Я зажмурилась.
– Да, скажите мне в конце-то концов.

– А ты как будто сама не знаешь, - ехидно, с трудом, сдерживая злорадство, произнесла мачеха.
– Ты принимала у себя в комнате мужчину. Весь город говорит об этом. Баронесса Корф сказала, что её прислуга видела, как мужчина спускался с твоего балкона. Наша прислуга шепчется, что простыни были… — она сделала многозначительную паузу и прижала платок к губам, будто ей стало дурно. — Ох, Виктор, я даже произнести это не могу. Какой позор на наши седины.

Я задохнулась от нелепого обвинения. Нет, надо разобраться, и всё встанет на свои места. Сергей вернётся, и мы поженимся весной.

– Конюха, - презрительно выплюнула мачеха.
– Как низко ты пала!

Я уже ничего не соображала. Какой конюх? Она вообще о чём?

– Наглая ложь, - нашла силы возразить я.
– Не было этого.

– Как это не было?
– Удивился отец.
– Уже весь город знает. Тебя видели.

Я качала головой.

– Неправда, - бормотала я.
– Это ложь.