Чтение онлайн

Приближалась последняя ночь.

Я не пыталась уснуть. Сон не шёл, да я и не звала его. Это была ночь прощания, ночь последней проверки. Когда дом затих, когда даже неугомонные деревенские девушки, помогавшие нам по хозяйству, разошлись по своим комнатам, я накинула шаль и вышла на крыльцо.

Воздух был неподвижным и холодным. Луна спряталась за тучами, и единственным светом были далёкие, немигающие звёзды и зловещие фиолетовые сполохи над горизонтом, там, где зияла пасть Разлома. Я пошла по знакомой тропинке, вслушиваясь в тишину. Но это была не та умиротворяющая тишина, к которой

я привыкла за эти месяцы. Это была тишина перед выстрелом, звенящая, натянутая до предела, как тетива.

Я обошла поместье по периметру. Касалась ладонью старых яблонь в саду, которые помнили ещё мою прабабку. Шептала им слова благодарности, просила их выстоять. Спустилась к реке, чьи воды теперь текли медленно и тяжело, словно в них скопилась вся усталость этой земли. Стояла на берегу и смотрела, как тёмная вода уносит последние отблески звёзд. Может быть, завтра утром она понесёт и мою кровь.

Вернувшись в дом, я на цыпочках поднялась на второй этаж, в детское крыло. Там, в большой комнате, переделанной из бального зала, в своих кроватках спали дети. Сироты, которых война и Разлом вырвали из их домов и бросили на произвол судьбы. Они тихо сопели, кто-то улыбался во сне, кто-то хмурился. Их сны были спокойны. Я знала почему.

В углу, у большого окна, свернувшись в огромный пушистый клубок, дремал кот Баюн. Его усы подрагивали, а из груди доносилось ровное, басовитое мурчание, похожее на гудение органа. Эта песня отгоняла кошмары.

А над кроватками, словно лёгкая дымка, вились едва заметные серебристые нити, которые плела Дрёма, убаюкивая каждого ребёнка, даруя ему покой. Я смотрела на этих невинных, беззащитных детей и понимала, что сражаюсь не за абстрактные понятия вроде «долга» или «чести рода». Сражаюсь за их право проснуться завтра утром. За их право на спокойные сны.

Тихо прикрыла дверь и пошла дальше по коридору. Под дверью в комнату Вари и Степана пробивалась узкая полоска света. Я знала, что она не спит. Осторожно постучала.

— Войдите, — раздался её тихий голос.

Варя сидела на кровати в ночной рубашке, обхватив колени руками. Степан спал в их новом домике, который построил собственными руками. А Варя была здесь, в своей старой комнате, одна. Ждала меня.

Я подошла и села рядом. Мы не сказали ни слова. В словах не было нужды. Она просто взяла мою руку, и её пальцы были тёплыми и сильными. Мы сидели в тишине, глядя на огонёк свечи, и в этом молчании всё было: судьба, страх, надежда. Наконец, я поднялась. Варя встала вместе со мной. Она обняла меня, крепко, отчаянно, будто пытаясь влить в меня часть своей силы.

— Возвращайся, — прошептала она мне в самое ухо. Это была мольба.

— Постараюсь, — также тихо ответила я и вышла.

Последним моим пристанищем стала кухня. Сердце дома. В очаге ещё тлели угли, и было тепло. У стола сидели двое: Лукерья, наша дворовая, перебирала какую-то сушёную траву, а на своей любимой лавке у печи, поджав под себя ноги, восседал Тихон.

Домовой был непривычно серьёзен. Его озорные глаза-угольки смотрели строго, борода не была растрёпана, а аккуратно заправлена за пояс. Он не стал ворчать или подшучивать надо мной.

— Бродишь, хозяюшка? — проскрипел он. — Думы думаешь?

—

Прощаюсь, Тихон, — честно ответила я, присаживаясь на табурет напротив него.

Лукерья подняла на меня свои выцветшие глаза, полные молчаливого сочувствия, и покачала головой.

Тихон крякнул и поскрёб в бороде.

— Дело твоё такое… прощальное. Великое дело. А наше — малое. Домашнее.

Он посмотрел на меня в упор, и я впервые увидела в его крошечных глазках древнюю силу, которая держала эти стены веками.

— Ты знай, хозяюшка, — сказал он твёрдо, без тени своей обычной ворчливости. — Если что… если вдруг сила твоя дрогнет, или вражья прорвётся… мы дом удержим. Сколько сможем. Я, да Лукерья, да все, кто тут корнями врос. Стены грызть будут, а мы не пустим. Поняла?

Я поняла. Это была клятва верности, данная духами дома своей последней Хранительнице. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Иди, — махнул он своей крошечной ручкой. — Делай, что должна. А мы тут присмотрим.

Я поднялась и пошла к выходу. Я сделала всё. Простилась со всеми, кто был мне дорог. Осталось последнее.

Кабинет, который когда-то принадлежал бабушке, а теперь стал моим, встретил меня запахом старых книг и сургуча. Я зажгла свечу на письменном столе, достала чистый лист гербовой бумаги и своё любимое перо. Руки не дрожали. Они просто онемели от холода, который шёл не снаружи, а изнутри.

Я писала недолго. Слова рождались сами. Это было моё завещание. Моя последняя воля.

«Я, Елизавета Викторовна Стрешнёва, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещала всё своё имущество, движимое и недвижимое, включая поместье «Чёрный ручей» со всеми землями, постройками и приписанными к нему деревнями, моим верным друзьям и помощникам, Варваре и Степану. С одним-единственным условием: продолжать моё дело. Защищать эту землю, оберегать Девять Деревьев Первого Сада и помогать людям, нашедшим здесь приют».

Я поставила подпись и дату. Растопила над пламенем свечи палочку тёмно-зелёного сургуча, капнула на сложенный втрое лист и прижала к горячему воску фамильную печать Стрешнёвых. Кольцо на моём пальце было холодным как лёд.

Затем я подошла к книжному шкафу, нажала на потайную резьбу в орнаменте. Панель бесшумно отъехала в сторону, открыв небольшой тайник в стене. Там лежали старые бумаги моих предков. Я положила своё письмо поверх них.

Закрыла тайник. Всё было кончено. Я сделала всё, что могла.

Подошла к окну и посмотрела на восток. Небо там только-только начало светлеть, окрашиваясь в бледный, пепельный цвет. Скоро рассвет. Последний рассвет перед самой долгой ночью.

Теперь слово было за землёй. И за огнём.

Ночь перед рассветом — самое тёмное и тихое время. Но в эту ночь тишины в «Чёрном ручье» не было. Воздух гудел от сдержанного напряжения, как натянутая тетива лука. Я сидела за столом в общей комнате, обхватив руками кружку с остывшим травяным отваром, и смотрела, как в очаге догорают угли. Снаружи во дворе, слышались приглушённые команды, фырканье лошадей и тихий лязг металла. Начиналось.