Обман
Шрифт:
Внезапно я вскрикнула. Боль в бедре оглушила меня, возвращая в полное сознание, обжигая плоть там, где когти разорвали меня. Мои слезы пропитали рубашку Поэта, пока он, тяжело дыша, напевал мне в висок рифму, и его голос был томной лаской.
Я слушала и плакала. И после того, как он закончил чтение, шут пообещал, что мы почти пришли, почти пришли.
Почти где?
Из ниоткуда появился овал тусклого света, его золотистый блеск просачивался сквозь паутину листвы. По мере приближения в поле зрения появлялось все больше деталей.
Окно.
Коттедж.
Поэт постучал в деревянную дверь. Она распахнулась, явив лицо с кожей из мешковины и гнездом серебряных волос. На старухе был фартук, а ее лицо выражало бурю эмоций, которая сменилась облегчением при виде Поэта.
— Ах ты ублюдок, — принялась отчитывать она его. — Где ты был? Я, черт возьми, не молодею, чтобы так волноваться.
— Да ладно вам, — сухо заметил Поэт. — Вы же знаете, как я люблю изящно опаздывать.
— Ох, просто заходи, черт бы тебя побрал.
Серией суматошных жестов она пригласила его войти. Шут поспешил в утробу дома.
Я вытянула шею и моргнула сквозь пелену. Ароматы трав и свежего древесного дыма наполнили мои чувства. Разноцветные полоски ткани были завязаны узлами, образуя шнуры, свисающие с потолка.
К моему изумлению, Поэт попытался — и безуспешно — прервать тираду старухи. Я улавливала фрагменты ее речи, пока она возилась с дверным засовом.
— Нику был в истерике…
— Даже Тамбл не мог его успокоить…
— Это был сущий кошмар — уложить мальчика спать…
— Сопротивлялся мне руками и ногами…
— Не смей больше заставлять нас так волноваться…
Внезапно она отвернулась от двери — и ее взгляд упал на меня. Морщины на ее лице умножились, собравшись в тревожные складки.
— Кто это?
Поэт широким шагом подошел к кухонному уголку, обставленному столом и стульями.
— Забавно, что вы заметили.
Она шлепнула его по плечу, семеня следом.
— Не умничай. Я уже не такая резвая, как раньше. Что значит — притащил сюда одну из своих любовниц? И что с ней такое? — Женщина прищурилась, затем ее глаза скользнули к моей ноге. — Сезоны всемогущие. Поэт…
Я застонала, когда он опустил меня на стул. В спешке он выпалил что-то невнятное и размытое, от чего женщина ахнула.
Она исчезла и вернулась с корзиной. Опустившись у моих ног на колени, она принялась торопливо рыться в ее содержимом.
После этого женщина закатала рукава и подняла мою юбку до бедер, обнажив мои голые ноги и кружевную отделку нижнего белья. Затем она размотала ткань, которая была оторвана от моего платья, чтобы сделать повязку — когда это шут успел? — и из расселины потекла кровь.
Поэту посыпались приказы.
— Принеси мне тряпку.
— Принеси еще один стул.
— Уйди с дороги.
Сквозь бред в моей голове зазвенели слова потеря крови, инфекция и швы. Я почувствовала, как краска сходит с моего лица, а ладони покрываются испариной.
В
— Папа?
Слева от меня появилось создание, похожее на фейри. Крошечная фигурка со вздернутым носом и опухшими глазами. Маленький мальчик высунул голову из коридора, его шею обвивал пушистый комок в форме бревна. Хорек уютно устроился, как шаль, на плечах фейри, его глазки-бусинки уставились на происходящее.
Тем временем пухлые губы мальчика-фейри сложились в сонную трубочку. В этот момент маленькая парочка моргнула, глядя на спектакль, разворачивающийся в гостиной.
В тот самый миг, как фейри заметил меня, его глаза засияли. Он споткнулся и шагнул вперед, вытянув руки в мою сторону.
— Ооооооо, — радостно воскликнул он.
Поэт перехватил его. Он подбежал и подхватил фейри на руки. Вернее, ребенок имел пугающее сходство с фейри, особенно с хорьком, который все еще цеплялся за его худенькие плечи.
Не то чтобы такие существа жили на этом континенте, насколько было известно. И хотя я не могла ручаться за мир за пределами Темных Сезонов, магия существовала здесь преимущественно через природу и стихии. В Осени, например, ходила легенда о мифических желудях. А в Лето распространились предания о неизведанном острове и его смертоносном тропическом лесе.
Увидев Поэта, ребенок забыл обо мне и вместо этого задушил шута в объятиях. Он и хорек подняли радостную суету, щебеча и пища от энтузиазма, пока Поэт не поцеловал мальчика в щеку и не прошептал что-то, от чего мальчик обмяк, словно разом выбился из сил. Хорек перебрался на плечо Поэта, в то время как мальчик обвил руками и ногами торс шута, впившись пальцами в спину Поэта.
Я прищурилась, узнав истрепанную ленту, повязанную на запястье мальчика.
Ребенок сказал «Папа».
Старуха упомянула о сонном зелье в шкафу и о том, что мальчик ничего не услышит. На этой ноте она посмотрела на меня.
— Тебе это тоже могло бы помочь. У тебя есть аллергия?
— Ивовая монета, — пробормотала я, назвав весеннюю траву, которая едва не убила меня, когда мне было три года.
Моя целительница обменялась с Поэтом мрачным взглядом и пожала плечами.
— Ну, значит, это отпадает.
Поэт унес ребенка и его пушистого помощника в коридор, туда, откуда они пришли. Женщина говорила со мной нежным тоном, но я страдала целую вечность, пока шут не вернулся. Он достал кувшин с открытой полки и заставил меня проглотить вино, которое я оттолкнула после двух отвратительных глотков.
Мое дыхание стало поверхностным, когда я увидела нить, иглу и ее кончик.
Целительница остановилась, держа инструмент в руке.
— Будет больно, мисс.
Моя голова дернулась в знак того, что я ее поняла. Если бы я заговорила, это прозвучало бы как стон. Это стало бессмысленным, когда она привязала мои руки и лодыжки к стулу, а затем дала мне деревянную ложку, чтобы я могла ее прикусить.