Обман
Шрифт:
В некоторые дни с ним было нелегко. Воспитывать его, надеяться, что он поймет то, чему я пытался его научить, постоянно повторять одно и то же, используя одни и те же слова. Помнить о том, что каждый предмет должен лежать на своем месте, чтобы он не путал такие вещи, как нож и ложка, просто потому, что одно оставили там, где должно было быть другое. Терпеть его истерики и вспышки гнева, его приступы замешательства и разочарования всякий раз, когда он чего-то не понимал. Выдерживать его вес, когда он карабкался по мне, независимо от того, в каком
Признаюсь, бывали дни, когда это меня утомляло.
Но всегда драгоценные черты Нику, все хорошее, что в нем было, перевешивали остальное. Он был моим всем, моим музыкальным фейри — задорным и смешным, ярким и с богатым воображением. Сокровище, а не испытание.
— Спрятаться означает: никаких объятий, никаких разговоров и… — Лицо Нику сморщилось от разочарования. — Но дева-колючка ведь тоже человек. Я хочу, чтобы она была моим другом.
— Не раньше, чем я скажу, что это безопасно, — сказал я. — Потому что это я принимаю решения.
— Я знаю, что такое безопасно. — Нику выпалил список фауны Весны: — Бронзовый медведь, пятнистый заяц, теневая кобыла…
— И фейри Нику, — сказал я, щекоча его бока. — Я вижу, ты практиковался в рифмах.
Когда он смог вдохнуть, Нику положил подбородок мне на грудь.
— Я скучаю по тебе, когда ты опаздываешь.
Слова вонзились глубоко. Я потерся своим носом о его, не в силах подобрать ответ, который был бы достоин его.
13
Бриар
Я резко села, судорожно втягивая воздух в легкие. В ушах отчетливо грохотали раскаты грома, обрывая кошмар, в котором ленты и нити сплетались в тугой узел, насквозь пропитанный багрянцем, словно окровавленный кулак. Я моргнула, зрение было затуманено, пока я пыталась узнать кровать, на которой лежала, и стены, окружавшие меня.
Это не были мои покои ни в Осени, ни во дворце Весны.
Размер этой комнаты не превышал комнатушку крестьянина. В углу ютилась кровать поменьше, на подушке которой лежала кукла-гномик, надевающаяся на руку. Занавески обрамляли квадратное окно, капли дождя барабанили по стеклу, а ручейки воды искажали вид. Размытые деревья то появлялись, то исчезали из виду, их мускулистые стволы венчали навесы из нефритовых листьев.
Лес полевых цветов, куда я последовала за Поэтом прошлой ночью. Я помнила, как лошади бросили нас, корни деревьев и кружева мха, линикса, вонзившего когти мне в ногу, и шута, который принес меня куда-то.
Сюда, в этот коттедж.
И ту седоволосую женщину. И иглу.
Грубое одеяло укутывало мое тело и слегка царапало подбородок. Из неизвестной части дома доносились приглушенные голоса, прерываемые взрывами детского смеха.
Незнакомка и Поэт.
И тот мальчик-фейри. Тот самый, который, как оказалось, мне
Мой пульс успокоился. Мне следовало бы тревожиться о том, что произошло, о нашем местонахождении и о том, как долго я была без сознания. Я не доверяла Поэту, когда он покинул замок, но он не сделал ничего, чтобы причинить мне вред. Наоборот, он шагнул прямо к этому линиксу и велел мне бежать, пока он будет разбираться с существом, зная, что это может стоить ему жизни.
Шут также предупредил меня не приводить за ним спасательный отряд. Эта просьба сбила меня с толку. Однако, при мысли о том ребенке, у меня в животе зашевелилась догадка.
Мальчик.
Этот коттедж.
Спрятанный в глуши.
Старуха и ребенок едва ли подходили на роль спутников наемника.
Параноидальные мысли о том, что я стала пленницей, отступили, как и вероятность того, что они используют меня в качестве разменной монеты для какой-нибудь гнусной цели. Если бы кто-то из них хотел причинить мне боль, они бы уже это сделали.
Мой плащ висел на крючке на стене, а приглушенные разговоры продолжали доноситься. Запах овощей пощекотал ноздри, увлажняя нёбо и вызывая посасывание в желудке.
Я подвинулась на матрасе и поморщилась от ноющей боли в бедре. Приподняв одеяло, я обнаружила испачканную кровью ткань, обернутую вокруг ноги. Пожилая женщина была добра, позаботившись о ране.
Дверь спальни скрипнула. Мои плечи напряглись, когда створка медленно приоткрылась.
В щель просунулся вздернутый нос, за ним последовала пара коротких пальчиков, сжимающих дерево, а затем внутрь заглянула голова мальчика-фейри. У него были овальные уши, широкий рот, болячка на запястье — запястье, обвязанное алой лентой, — и те же клеверные радужки, что и у Поэта.
Мы уставились друг на друга. Его взгляд прыгал по мне, его глаза затмевали большую часть его лица. Как только он заметил, что я не сплю, он бросился ко мне, и его голос зазвенел, как колокольчик.
— Ты — Лето у меня в кармашке, А Зима все спит и спит, Весна спряталась в рубашке, Ну а Осень лишь хандрит…
Слова были сущим бредом. Как бы то ни было, его мелодичный тенор соперничал с тенором Элиота. Но если менестрель напевал, словно скрипка, то этот ребенок пел, словно флейта.
Он закончил поклоном — окончательное подтверждение его происхождения и того, кто его отец.
Это движение вывело меня из ступора. Я улыбнулась и захлопала в ладоши.
Обрадованный, мальчик расплылся в широкой и очаровательной улыбке.
— Где мои обнимашки? — спросил он. — Можно мне обнимашки?
Не дожидаясь ответа, он бросился на меня. Я ахнула, нерешительно обвив его руками.
— Ну-ну. Потише, — сказала я, неловко похлопывая его.
Озадаченная, я отстранилась и склонила голову. Он сделал то же самое. Какую дерзкую просьбу он высказал, мило, но с голодными нотками в голосе. Даже от столь юного создания подобное неистовое дружелюбие казалось чем-то из ряда вон выходящим.