Обман
Шрифт:
Прошлые замечания Поэта в защиту прирожденных душ нахлынули на меня. Зародилась тревога, затвердевая внутри. Я не могла преувеличивать. Вдобавок к его фантастическим чертам лица, если бы ребенок вел себя так на публике, он привлек бы внимание людей, как красный флаг. В результате они могли бы присмотреться поближе.
Что-то в том, что я сделала или сказала, казалось, укротило мальчика. Он ослабил хватку на моей одежде, но не отодвинулся. Вместо этого он выжидающе моргнул.
— Может, ты и заслужил объятия, а вот я — нет, — сказала я. — И что мы будем с этим делать?
Мальчик
Рука с покрытыми темным лаком ногтями толкнула дверь. Поэт вошел внутрь, его глаза скользнули по нам и остановились на ребенке.
Мгновенно шут преобразился. Выражение его лица говорило о такой нежности, какой я от него никогда не видела.
Вместо того чтобы познакомить нас, он дернул мальчика за ухо.
— Джинни ждет тебя. Она просила принести ей шаль из ее комнаты, помнишь? — Он приложил ладонь ко рту и заговорщически произнес: — Иди по желтым ленточкам. Давай, живо, и тогда она разрешит тебе посидеть у окна. Дождь ждет свою аудиторию.
Хихиканье вырвалось у ребенка. Он вприпрыжку побежал прочь, хохоча, когда Поэт по пути шлепнул его по маленькому заду.
Шторм колотил кулаками по коттеджу, потоки воды бились в оконные стекла, словно отчаянно пытаясь проникнуть внутрь. Я поправила одеяло на ногах, чувствуя себя при этом до нелепости по-королевски.
Поэт небрежно прислонился плечом к косяку. Его ясные глаза рисовали меня, путешествуя от прядей, торчащих как солома из моей растрепанной косы, до помятого платья цвета красного дерева, висящего на мне как мешок. Я стойко переносила его внимание, сопротивляясь желанию привести в порядок то, что осталось от моих заплетенных локонов, как будто ухоженный вид мог поручиться за мою надежность. Тем не менее, я чувствовала его пристальный взгляд, его текстура напоминала зубчатый нож, приставленный к моему горлу.
В его понимании только один человек в этой комнате представлял угрозу. И это был не он.
К какому бы выводу он ни пришел, шут оставил его при себе. Не отводя взгляда, он выпрямился — и закрыл дверь.
Петли щелкнули. Этот звук болезненно отозвался между моими лопатками.
Поэт вошел внутрь, придвинул стул к кровати и сел. На нем были свободные штаны и чистая рубашка с развязанными завязками. Глубокий V-образный вырез открывал его ключицы и гладкие мышцы, спускающиеся по торсу, его пресс был сложен как кирпичи.
Жар пополз вверх по моим бедрам, непрошеный и нежеланный. Я заерзала на матрасе, захлестнутая шоком, унижением и стыдом. Поскольку я уже видела его обнаженную грудь на пиру, реакция моего тела была загадкой, с которой я не знала, что делать.
Черные нити подводили нижние веки Поэта. Если не считать этого и его накрашенных ногтей, простота его внешнего вида выбивала меня из колеи.
Его лицо без красок. Скромная одежда, лишенная украшений или изысков. Этот проблеск кожи и сухожилий.
Видеть шута таким казалось интимным, особенно в небольшой комнате, где больше никого не было. Расслабленно сидя в скромном наряде, он все равно умудрялся выглядеть внушительно, но как-то непривычно.
У меня возникло страннейшее желание сделать его еще менее узнаваемым, размазать черноту
Мои глаза метнулись в сторону. Это все из-за вчерашнего нападения. Должно быть, именно оно вызывает этот совершенно неуместный переворот внутри меня.
Когда я снова повернулась к нему, моя спина выпрямилась.
Вот так. Достоинство сохранено.
Поэт поднял то, что, как я не замечала, он держал в руках — хлебную миску с супом-пюре, аромат моркови поднимался от сливочной жидкости.
Интересно, откуда взялась мука. Если из замка, то это не весеннее зерно. Оно из Осени, так как Базил и Фатима ожидали лучшего, а лучшее поставляли мельницы Осени. Я смогу определить по вкусу.
Поэт подул на суп и протянул полную ложку.
— Откройте пошире, Ваше Высочество. Обещаю, он не отравлен. — Но когда я ничего не ответила, он добавил: — Да бросьте, не нужно хмуриться. Не так уж часто удается чудом избежать попытки линикса разорвать вас на куски.
Я взяла миску и ложку.
— Я могу поесть сама.
— Сделай одолжение. Я слишком красив для неблагодарной работы.
— Я не это имела в виду… — Спасая то, что осталось от моих манер, я поставила миску на колени. — Гнаться за тобой в лес было глупым порывом. Я сама напросилась на неприятности, так что спасибо, что позаботился обо мне. Суп пахнет великолепно.
— Я его приготовил.
Я опешила.
— Ты?
— Я нарезал морковь. Спешу сообщить, это важнейшая задача, — стал защищаться он. — Справедливости ради, это я должен быть благодарен. Ты была бы в безопасности, если бы послушала меня и убежала, и хотя я бы хотел, чтобы ты так и поступила, приятно оставаться живым. Благодаря тебе я цел, и моя ш… — Он замолчал. — Должна знать, я был не в восторге от перспективы того, что мое прекрасное лицо оторвут. Кстати, супу не пойдет на пользу, если он так и останется в миске.
Поэт владел несколькими видами остроумия. Я начинала распознавать разницу между ними. В зависимости от изгиба губ и глубины голоса он использовал этот язык для развлечения, соблазнения, принуждения или уничтожения.
Или для того, чтобы скрыть правду.
Я опустила ложку в миску и собралась с духом, чтобы спросить:
— Сколько ему лет?
Повисла тягостная тишина. Будучи королевской особой, ответы преподносились мне на блюдечке по первому моему требованию. Мне никогда не приходилось усмирять гордыню и заслуживать их — освежающая перемена, которую я приветствовала.
Я встретила настороженный взгляд Поэта.
— Я никому не скажу ни слова. Клянусь.
Поскольку я никогда не давала честного слова необдуманно, с таким же успехом я могла бы высечь его в камне.
Его глаза приковались ко мне, множество вещей теснилось в этом взгляде. Видеть его таким — защищающимся, оберегающим, уязвимым — искажало все предыдущие выводы, которые я о нем сделала. Вот он, шут, рассеянно прикасается к определенной ленте на своем запястье, которая совпадала с той, что носил этот ребенок.