Чтение онлайн

— Петро, что с ним делать?

— Выпороть! — предложил Пётр.

— Так сколько уже пороли — не помогает. Опять какую-нибудь новую подлость учинит.

— И то правда. Но выпороть Ваньку всё-таки надо. А после седьмого класса отправим его в ремесленное училище. Нечего дармоеда дома держать. Будет там на гособеспечении.

— Я не против, — подумав, согласилась Матрёна.

— Это всё отцовская дурная порода в нём проявляется, — продолжал Пётр. — Говорил же тебе, надо было в детский дом их сдать — и его, и Сёму.

— Но Сёма же не такой, как Ваня, он послушный, добрый, не драчливый, никогда не врёт.

— Сёма в твою сестру пошёл. А этот — в отца-прохиндея.

Вечером

Пётр выпорол Ваньку ремнём — без злости, а исключительно для острастки. Тот не раскаялся, не извинился. После порки, вытирая злые слёзы, обозвал приёмных родителей матерными словами и убежал в камыши, где просидел до ночи. Эта история не имела продолжения: остальных участников травли отцы тоже выпороли, инцидент был исчерпан.

Глядя на Андрейку, Пётр порой думал: почему этот умненький и преданный ему ребёнок не его сын? Он мог бы по-отцовски гордиться им. Но полюбить ребёнка, рождённого от врага, у Петра никак не получалось. А тот всё ластился к нему, спешил рассказать об успехах, советовался по любому поводу и всеми возможными способами проявлял сыновнюю любовь. «Лучше бы он меня не любил, — думал Пётр. — Тогда я мог бы просто ненавидеть его. А от этой его любви душа выворачивается». Когда Петру становилось совсем невыносимо от этих мыслей, он уходил в запой.

После окончания седьмого класса племянника Ваню, как и задумал Пётр, отправили в ремесленное училище в Курск учиться на токаря. Семья Повалихиных облегчённо вздохнула, но ненадолго.

Однажды Петру пришло письмо из Мурманска. Отправителем значилась некая Мария Петровна Иволгина. Матрёна с удивлением вертела в руках конверт, подписанный аккуратным женским почерком, и никак не могла сообразить, кто такая эта Мария Петровна: родни в Мурманске ни у неё, ни у Петра не было. Первой мыслью было распечатать письмо. Однако мать всегда учила Матрёну не читать чужие письма. Матрёна положила конверт на стол и занялась своими делами, но в душе у неё зазвучала тревожная нотка.

Пётр пришёл с работы поздно, повалился на стул, не обратив внимания на письмо.

— Устал? — спросила его Матрёна.

— Как собака! — ответил муж. — Никаких сил уже нет работать! Встаёшь засветло, ложишься за полночь. Каторга, а не работа!

— Люди говорят, в других колхозах не легче, попыталась утешить его Матрёна. — Работать заставляют без продыху, да ещё и не платят ничего. В нашем колхозе хоть трудодни оплачивают. И кормят вас.

— Кормят они… — Пётр чувствовал сильное раздражение. — Тюремная баланда и то лучше будет!

— Ладно, успокойся! На вот, поешь!

Матрёна поставила на стол еду, села напротив мужа и стала смотреть, как он ест. Пётр сильно изменился в последнее время. И хотя большую часть времени он был по-прежнему хмур и часто недобро смотрел на окружающих, пить он стал меньше, Матрёну не материл и не поднимал на неё руку. Но в нём как будто что-то сломалось после всего произошедшего.

«Жизнь пообтесала, — говорила по этому поводу бабка Биджика. — Жизнь и не таких буянов, как Пётр, обтёсывала. Человеку в молодости кажется, что он сам хозяин своей судьбы, он гордится собой, гордится своим телом, своей силой, своей удачей, которую ему послал Господь. Но с годами человек начинает понимать, что он лишь травинка, которую несёт ветер, дорожная пыль. И ничего от него самого не зависит. Всё, что может человек — это выбрать достойную смерть. Поэтому смерть важнее жизни». Пережив близость смерти, Матрёна хорошо понимала, что имела в виду Биджика.

Когда Пётр поел, Матрёна пододвинула к нему конверт.

— Тебе письмо!

—

Мне? — удивился Пётр.

— Тебе, тебе!

Пётр взял в руки конверт и долго рассматривал его, не распечатывая.

— Ну что ты оцепенел, открывай!

Матрёна начала убирать со стола посуду. Пётр оторвал край конверта и вытащил двойной тетрадный листок, сплошь исписанный мелким почерком. Матрёна ахнула от удивления:

— Это кто же тебе такое длинное письмо настрочил?

В конверте что-то ещё оставалось, Пётр встряхнул его, на стол выпали фотографии молодой белокурой женщины: на одной из них, слегка пожелтевшей, женщина была в гимнастёрке и пилотке, на другой — в красивом платье с воротничком, рукавами фонариком и юбкой косого кроя, волосы у неё были красиво уложены волнами, в ушах были клипсы, губы накрашены бантиком.

Матрёна по одной взяла фотографии в руки, потом молча положила на стол. Пётр прокашлялся и неожиданно севшим голосом произнёс:

— Это фронтовая подруга… Мария… То есть медсестра. Выхаживала меня в госпитале.

Матрёна присела к столу и внимательно посмотрела на мужа.

— Что уставилась? — сердито сказал Пётр. — Думаешь, одной тебе можно шашни водить за спиной?

Матрёна резко встала и начала греметь посудой.

— И вправду не мое дело, — сказала она, не оборачиваясь.

Закончив уборку, Матрёна ушла в спальню.

Пётр вышел покурить на крыльцо. Глядя в высокое ночное небо, он долго сидел на ступеньках в задумчивости. Докурив самокрутку, вернулся в горницу и начал медленно читать письмо.

«Здравствуй, Пётр! — писала Мария. — Вот уж не думала, что когда-нибудь напишу тебе письмо. Я сохранила тот листок с адресом, который ты дал мне, когда думал, что умрёшь. Ты был у меня первым мужчиной и, как оказалось, последним. После войны я надеялась, что встречу человека, который станет мне дорогим другом и с которым я проживу жизнь и заведу детей. Но он мне так и не встретился. Мужчин, за которых можно было бы выйти замуж, вокруг очень мало, и все они нарасхват. Да и не нравится мне никто. Такой любви, как была у нас с тобой, у меня уже не будет ни с кем.

Ты говорил мне, что у тебя есть семья. Также мать писала тебе, что твоя жена в оккупации спуталась с фашистом и даже вроде бы родила ребёнка. И я подумала, что ты, возможно, ушёл от жены и сейчас свободен. Если я ошиблась, можешь сжечь это письмо и навеки забыть обо мне. Но знай, что я тебя никогда не забуду…»

Дальше в письме Мария — Машенька, как когда-то звал её Пётр, — пространно рассказывала о судьбе их общих знакомых по госпиталю,а также о своей послевоенной жизни. Заканчивалось письмо так: «Если всё же надумаешь приехать, знай, что здесь, на Севере, много работы и всегда требуются сильные мужские руки. А в моем доме всегда найдется место для тебя. Навеки твоя, Машенька».

Если бы это письмо пришло раньше, когда Пётр был ещё сильно зол на Матрёну, он бы не задумываясь бросил всё и уехал на Севера к Машеньке. Но сейчас всё в его жизни устаканилось, он любил дочерей и племянников, разве что Ваня его сильно раздражал. Но теперь и Ваня был занят делом, получал профессию и, дай бы Бог, выдурился.

Что касается Андрейки, он мог бы дать Петру много поводов для гордости, если бы, конечно, был его сыном. И хотя обида на жену у Петра не прошла, боль от её измены со временем притупилась. Да и после того, как Пётр пожил в примаках у портнихи, у него уже не было желания искать счастья на стороне. Он не был влюбчив от природы и уже не помнил, какие признания делал в госпитале Машеньке. Да и вообще она была городская, деревенских порядков не знала совсем, поэтому вряд ли у него бы с ней что-то получилось.