Немчик
Шрифт:
Пётр поднялся во весь рост, сгрёб со стола посуду, бросил её на пол и пошёл навстречу Матрёне. Она стала обходить стол с другой стороны. Назревала большая драка.
— Бери Андрейку и Валюшу и бегите к бабке Биджике, — кинула Матрёна на ходу Анечке, не сводя с мужа глаз.
Девочки с младшим братишкой быстро убежали. Ваня и Сёма забились в угол: они не могли убежать, так как Пётр перекрывал им проход.
В Матрёне вдруг проснулась ярость, она схватила скалку и приготовилась отражать атаку мужа.
— Вооружилась,
Матрёна заметила, что муж не очень твёрдо стоит на ногах, и, не дожидаясь, пока он ударит её, двинулась на него сама и резко приложила его скалкой по голове. Удар был не очень сильным, но пьяный Пётр потерял равновесие и, падая, задел угол комода, который рассёк ему голову.
Когда бабка Биджика, Семёныч и перепуганные дети вбежали в дом, они застали такую картину: пьяный Пётр с рассечённой головой сидел на полу, ворот его рубашки был мокрым от крови, пятна крови были также у него на плечах, рукавах и на полу. Рядом с Петром лежал большой нож. Чуть поодаль стояла бледная-пребледная Матрёна со скалкой наизготовку.
— Вот-те на! — удивился Семёныч. — Я-то думал, Матрёну спасать будем, а оказывается, спасать надо Петра. Ну что, вояка, навоевался?
Пётр поднял на деда налившиеся кровью глаза.
Биджика перевязала буяну голову, его уложили в постель, и он быстро заснул. Детей с трудом, но тоже уложили. Семёныч поковылял домой. За столом остались только Матрёна и бабка Биджика.
— Если хочешь, поживи с детьми у меня, — предложила бабка.
— Никуда я не пойду из своего дома, пусть он уходит, — ответила Матрёна.
— Правильно, — сказала бабка, — дом твой, всё тут твоё. Только опасный твой Пётр, очень опасный!
— Узнать бы, кто ему что сказал, — Матрёна, казалось, думала о другом.
— Да какая разница, кто что сказал! — воскликнула Биджика. — Если раньше я думала, что тебе надо признаться мужу, что тебя немец изнасиловал, теперь, когда у ребёнка есть метрика, ничего такого говорить не надо. Стой на своём: родился в 1942-м и всё. Вот, мол, бумага. Забудь вообще про своего Ханса.
— Как же, забудешь про него, когда каждый день его глазами на меня Андрейка смотрит, — Матрёна расплакалась.
Старуха обняла её и стала утешать.
Над Томаровкой повисла душная июльская ночь, шелестели высокие тополя во дворе, где-то совсем рядом неутомимая Ворскла уносила свои воды в дальнюю даль, к Днепру, а вместе с ними — человеческие радости и печали, и печалей в этом потоке жизни всегда было больше.
Эпизод 39. Золотая змейка
Утром Пётр на работу не пошёл. Матрёна успела сбегать в сельсовет, сделать там утреннюю уборку, вернуться домой, приготовить обед и сбегать на работу по второму разу. Пётр поднялся только во второй половине дня и развалился за столом в ожидании еды. Матрёна
— Чего уставилась, — хмуро произнёс Пётр. — Видишь, что наделала. Из-за тебя на работу не пошёл.
— Не из-за меня, а из-за самого себя. Наслушается сплетников, надерётся и давай жену гонять! — когда супруги ругались, они зачастую говорили друг о друге в третьем лице.
— Мне правду сказали, что ты потаскуха и нагуляла ребёнка от немца! — разозлился Пётр.
— Кто мог тебе такое сказать? — взвилась Матрёна.
Пётр молчал, не хотел выдавать Ваньку.
— Никто тебе такого сказать не мог! Никто! — ярилась Матрёна. — А если кто и сказал, значит, он врун!
Пётр пил рассол и с удивлением разглядывал жену: никогда она так себя с ним не вела. Если и ругалась, то тихо, в основном упрекала, и всё заканчивалось слезами. Что с ней произошло?
— Ты что — белены объелась? Почему орёшь?
— Ору, потому что ты учинил страшную вещь вчера: напал на меня с ножом.
— Я? С ножом? — Пётр смутно помнил вчерашнюю бучу, помнил только, что Матрёна его ударила скалкой, но за что именно ударила, не помнил.
— Да, с ножом. И свидетели есть, — Матрёна впилась в мужа взглядом.
— Но не порезал же я тебя? — оправдывался он.
— Ещё бы ты меня порезал в моём же доме! — голос Матрёны был непривычно твёрд.
Пётр не нашёл, что возразить.
— Так больше продолжаться не может, — не успокаивалась Матрёна. — Я думала, что война изменила твой характер. Но нет, ты всё так же пьёшь и дерёшься. Поэтому уходи из моего дома.
— Куда мне уходить? — изумился Пётр.
— А куда хочешь! Можешь к матери возвращаться, можешь к какой-нибудь из своих зазноб прибиться. Мне всё равно.
— Ты, что ли, выгоняешь меня? — Пётр не верил своим ушам. — Бабы без мужиков воют, а к тебе муж с фронта вернулся — и ты его выгоняешь?
— Выгоняю! — Матрёна была непреклонна. — Дети должны расти в нормальной обстановке.
— Хорошо, хорошо, думаешь, не найду, где пристроиться? — Петру вдруг стало невыносимо жаль себя, и он еле сдержал слёзы.
— Конечно, найдёшь! Полдеревни баб — и все твои!
«И вправду, — подумал Пётр, — мужики сейчас в цене. Любая в меня вцепится!» А вслух сказал:
— Дай мне три дня.
— Три дня дам, — ответила Матрёна. — Но потом — чтобы ноги твоей здесь не было.
Пётр решил подкатить к портнихе Марине Филипповой. В девках она с ним гуляла, потом, перед самой войной, вышла замуж и родила дочь. Муж у неё погиб на фронте, и теперь Марина вдовствовала. Женщина она была видная, с характером, темпераментная, такой без мужика жить тяжело. Поразмыслив, Пётр прихватил с собой золотую трофейную змейку. «Вот и пригодилась, — подумал он. Хорошо, что никому её не отдал».