Немчик

Памяти моих бабушки, Елизаветы Фёдоровны Ширяевой и мамы, Валентины Васильевны Рахмановой, переживших немецкую оккупацию в годы Второй мировой войны

Эту историю рассказала мне моя бабушка, когда мне было шестнадцать лет. Меня в её рассказе потрясла жестокость, с которой окружающие люди относились к ребёнку, рождённому их односельчанкой от немецкого офицера. Мальчика годами подвергали травле, и это считалось в советском обществе нормой.

Потом я надолго забыла об этой истории. Но когда Россия после восьми лет гибридной войны начала большую войну против Украины, история немчика неожиданно вернулась ко мне. По мере того, как я её описывала, масштаб произошедшей когда-то трагедии всё разрастался и разрастался. В немецкой оккупации находилось примерно 75 миллионов человек, из них 45 миллионов были женщины. Точное количество детей, рождённых ими от немецких солдат и офицеров, неизвестно. По оценкам историков, разброс цифр может составлять от 100 до 800 тысяч детей. В любом случае, речь идёт об огромном количестве людей, чьи судьбы были сломаны войной и советской системой. Многие немчики так никогда и не узнали о своём происхождении, так как выросли в детских домах. Оказалось, что ни в СССР, ни в России эта тема никогда не становилась предметом исторических исследований и художественной литературы. Единственный фильм на эту тему — «Одна война» — в 2009 году сняла Вера Глаголева. Моя книга — это дань памяти маленьким людям, которые, пережив ужасы войны и оккупации, никогда не становились героями книг и фильмов. Это дань женщинам и их детям, которые в течение десятилетий после окончания войны должны были заполнять в анкетах строку о том, что находились в немецкой оккупации. И это ещё один приговор советской системе, для которой жизнь отдельного человека никогда ничего не значила.

Повариха Матрёна Повалихина встретила немецкую оккупацию в родной Томаровке [1] . На руках у неё были две малолетних дочери, Аня и Валя, пяти и трёх лет, двое мальчиков умершей до войны сестры, они были постарше, Ване — восемь, Сёме — шесть, а также неходячая мать Ксения Никитична, которую все звали по отчеству — Никитишной. Мужа Матрёны, Петра Повалихина, тракториста местного колхоза, забрали на фронт ещё в июле 1941 года. Он был 1905 года рождения и попал под первый же призыв.

Матрёна — маленькая, худенькая женщина неброской внешности: волосы светлые, глаза серые прозрачные, взгляд потухший — предприняла неудачную попытку выбраться из Томаровки в безопасное место, когда началась массовая эвакуация учреждений на фоне быстрого наступления немцев. Но лежачая мать никуда ехать не хотела, беззвучно плакала и махала руками, мол, не трогай меня, умру здесь, на родной земле, здесь жила, здесь меня и похороните. Пока Матрёна уговаривала мать, были упущены драгоценные дни, когда ещё можно было добраться до Белгородского вокзала и уехать в Сибирь к дальним родственникам. Теперь же дороги были забиты тыловыми частями и машинами эвакуируемых гражданских контор и предприятий.

На Белгородчине стояла осень с её непрерывными дождями и распутицей, колонны двигались медленно, машины буксовали, у многих закончилось топливо. Военные начали забирать в колхозах гужевой транспорт. И когда Матрёна пришла к председателю колхоза просить подводу до Белгорода, тот отказал: все подводы были уже мобилизованы. Выручил сосед — согласился довезти до города на своей подводе, правда, не бесплатно.

Собирались впопыхах, мать голосила, дети размазывали слёзы по щекам. Матрёна, стиснув зубы, наконец собрала

семью в путь. Однако пришлось вернуться, не проехав и половины пути: пробиться сквозь заторы на дорогах не вышло. Да и по словам тех сельчан, кто возвращался из Белгорода не солоно хлебавши, сесть на поезд с такой компанией, как Матрёнина — четырьмя детьми и лежачей матерью, — всё равно бы не удалось. Билетов не было, на перронах стояла плотная толпа, эвакуирующиеся брали поезда на абордаж.

То же сказал Матрёне и командир обогнавшей её подводу колонны.

— Откуда и куда вы едете с таким кагалом? — спросил Матрёну капитан в запылённой гимнастерке.

Лицо у него было осунувшееся, губы пересохли.

— Едем из Томаровки в Белгород, — ответила Матрёна.

Она почему-то решила, что капитан хочет им помочь. Но он и не думал этого делать:

— Возвращайтесь домой, — сухо сказал капитан. — Мы, военные, с трудом пробиваемся. Куда уж вам!

— Хотели эвакуироваться. Очень страшно оставаться, — робко оправдалась Матрёна.

— А здесь не страшно? Дорога — как на ладони. Если сейчас немец начнёт бомбить, укрыться негде. Все пропадем. Разворачивайтесь и езжайте домой.

Матрёне уже приходилось видеть изуродованных раненых в Томаровском тыловом госпитале, где она, как и другие слобожанки, ухаживала за ними. Она живо представила, что произойдёт, если бомба попадёт в их подводу, и побледнела. Капитан улыбнулся ей пересохшими губами. У него были синие глаза, рыжие брови и ресницы, из-под фуражки выбивались рыжие вихры.

— Не переживайте! Мы скоро вернёмся.

— Что же вы нас бросаете на произвол судьбы?! — в сердцах крикнула ему Матрёна. — Смотрите, мать неходячая, дети мал мала меньше! В селе остались одни бабы, дети и старики! Что мы будем делать?

— Простите!

Капитан резко развернулся и пошёл прочь. Но, сделав несколько шагов, обернулся, посмотрел на Матрёну своими ясными синими глазами и твёрдо произнёс:

— Обещаю вам, мы вернёмся. Мы обязательно вернёмся, — и ушёл к своим солдатам.

Матрёна долго смотрела ему вслед.

— Так что, вертаемся или нет? — спросил её сидевший на козлах сосед.

— Разворачивайся! — скомандовала Матрёна.

В глазах у неё стояли слёзы.

С августа враг непрерывно бомбил село. Приходилось прятаться в подвале, там постоянно держали матрасы, одеяла, воду и свечи.

В конце августа местные власти по приказу сверху начали сооружать стокилометровый противотанковый ров. Жителей Томаровки согнали на работы. Послали на это строительство и Матрёну, и она несколько дней рыла землю вместе с односельчанами, питаясь одной похлёбкой. А ночью, как и все, там же засыпала — прямо на голой земле, подложив руку под голову. И когда она уже совсем обессилела и даже думала, что умрёт от изнеможения у этого рва, председателю колхоза удалось вызволить её оттуда: сельские власти наконец приняли во внимание, что на руках у неё была неходячая мать и четверо малолетних детей, которые не могли сами заботиться о себе.

Измученная и грязная, Матрёна вернулась домой, когда Ваню нужно было собирать в школу. Но занятия продлились недолго, всего несколько дней, а потом школа закрылась: фронт быстро приближался к Томаровке.

Сооружение противотанкового рва закончили в конце октября. Но все труды оказались напрасными: Красная армия сдала позиции практически без боя.

В учреждениях и на предприятиях царил хаос: все готовились к эвакуации, вывозили сотрудников, оборудование, архивы, повсюду полыхали костры — жгли ненужные бумаги.

Перед уходом наши части вывезли всё оборудование, а технику, которую не успевали или не могли вывезти, уничтожили. Были взорваны железнодорожные мосты, ТЭЦ, крупяной завод, подожжён белгородский элеватор. Бетонные чаны мясокомбината, в которых подолгу хранилось мясо, были залиты керосином. Также были полностью опустошены продуктовые склады, а колхозные стада вывезены в тыл. Никто не думал о том, как будет во время немецкой оккупации выживать население. Продукты мгновенно исчезли с прилавков и тут же появились у перекупщиков, но уже по баснословной цене. Начался натуральный обмен. Городским жителям, у которых не было подсобных хозяйств, грозила голодная смерть. Те из них, кто имел сельские корни, возвращались в свои села, деревни и хутора.