Чтение онлайн

— А почему у Красной Армии сейчас нет сил? — не унимался Ваня.

— Ох, Ванечка, нельзя такие вопросы задавать! — забеспокоилась Никитишна.

— Тогда мы с Сёмой наберем камней, сядем в засаду и будем кидаться ими в немцев, поможем Красной Армии! — расхрабрился Ваня.

— Что ты, милок, не надо! У них и пистолеты, и ружья, и автоматы. Лучше немцев не злить и лишний раз на глаза им не показываться. Обещаешь мне, что будешь вести себя тихо?

— Обещаю! — нехотя согласился Ваня, но по глазам было видно, что он не собирается отказываться от своих планов.

Немцы вошли в Томаровку 22 октября 1941 года и стали организовывать жизнь по своим

правилам. Солдат и офицеров расквартировали по домам сельчан. Выбор падал в первую очередь на самые просторные и добротные постройки.

Матрёнин дом сразу привлек внимание оккупационных властей: он был новым, из красного кирпича с черепичной крышей и резными белыми ставнями. В доме были просторные тёплые сени, на первом этаже располагались большая горница и две спаленки. Из горницы узкая деревянная лесенка вела на мансарду. Отапливался дом большой русской печью. В ней же обычно и готовили в холодное время года. Дом был обставлен добротной деревянной мебелью: были у Повалихиных и буфет с резьбой, и книжный шкаф, доверху уставленный книгами, и изящные этажерки с разной мелочью. Члены семьи спали на деревянных кроватях, устланных пуховыми перинами и покрытых расшитыми подзорами. На кроватях громоздились пирамиды из пуховых подушек, накрытые ажурными вязанными накидками. Везде, где только можно, красовались такие же ажурные салфетки: лежачая Никитишна вязала их теперь десятками из белой хлопчатобумажной нити десятого номера.

На гладком, выскобленном до белизны деревянном полу лежали пёстрые домотканые половики. В горнице стоял большой прямоугольный обеденный стол, который по выходным и праздникам накрывали богато расшитой скатертью. На стене в горнице висели дореволюционные тёмного дерева часы с кукушкой, подаренные Никитишне на свадьбу отцом. Многие добротные вещи в этом доме имели дореволюционное происхождение. Сохранилась даже большая мягкая льняная скатерть с вытканными на сером фоне бледно-жёлтыми двуглавыми орлами и с широкой мягкой бахромой. Её, как и другие памятные вещи, Никитишна бережно хранила в сундуке и никогда не использовала.

На подворье Повалихиных также располагался большой сарай с курятником, банька и отхожее место — всё чистое, аккуратное. За домом был яблоневый сад, несколько вишнёвых деревьев, многочисленные кусты малины, крыжовника и смородины — чёрной и красной, а также большой ухоженный огород, возделываемый трудами Матрёны и детей.

Немецкие офицеры заняли дом, но на улицу семью не выгнали, как это происходило в других случаях. Старший офицер, господин Эрхардт, разрешил Матрёне с оравой остаться в тёплых сенях: наступали холода. За это она должна была убирать дом и стирать для немцев.

Матрёна на ночь стелила в сенях матрасы и тряпки, которые не понадобились постояльцам. Теперь вся её семья спала на полу вповалку. Днём матрасы и одеяла складывали одно на другое, и на этом подобии ложа лежала Никитишна. Готовили и кипятили воду для чая на примусе, пока было, чем его заправлять, а потом на улице в котелке на костре из хвороста и щепок, которые собирали дети.

В первые же недели немцы перерезали всех кур на Матрёнином подворье и опустошили подвал, съев запасы солений и грибов, заготовленных на зиму. Они также разворошили сундук Никитишны, изодрали на портянки часть добротных домотканых льняных простыней, наволочек и рушников из Матрёниного приданого — с кружевными прошвами, вывязанными тончайшим стальным крючком с головкой в один миллиметр, и красивой вышивкой крестиком, над которыми Матрёна когда-то корпела долгими зимними вечерами. По местным обычаям у невесты в приданом должно было быть столько постельного белья, чтобы его хватило на двадцать лет. У Матрёны было хорошее приданое. И вот теперь немцы его безжалостно

уничтожали.

В середине ноября Томаровка, как и вся Белгородчина, перешла на немецкое время: стрелки часов перевели на час назад. На улицах появились полицейские — «полицаи», среди них было много местных. Начались аресты не успевших эвакуироваться коммунистов.

Школы не работали. В одной из них немцы организовали госпиталь; здание другой школы было разрушено, в оставшейся его части разместили конюшню и полевую жандармерию. Ходили слухи, что именно в жандармерии пытают коммунистов.

Происходящее вводило Матрёну в состояние панического ужаса. Спасала рутина: надо было как-то кормить, мыть, утешать четверых детей и больную мать, а также вести домашнее хозяйство в непривычных условиях. И без того худенькая Матрёна стала ещё худее, даже губы у неё как будто стали тоньше — или она их так сжимала от напряжения, под глазами появились тёмные круги.

Труднее всего было добывать еду. С приходом немцев работы не стало. Матрёна еле-еле сводила концы с концами, чтобы прокормить свою ораву. Приходилось продавать вещи, которые представляли хоть какую-то ценность и которые удалось спрятать от незваных гостей, или менять эти вещи на еду.

Первыми были проданы родительские обручальные кольца и золотые серёжки Никитишны, которые отец подарил ей на свадьбу. За обручальное кольцо перекупщик дал шестьсот рублей, этих денег хватало на шесть буханок хлеба. Тридцать восемь золотых червонцев — неприкосновенный запас из приданого Никитишны, который родители Матрёны хранили на чёрный день, — был отдан на общее благо ещё в 1931 году, когда колхозные активисты собирали у слобожан золото на покупку за границей нового трактора. «Эх, как бы они сейчас пригодились!» — думала Матрёна, расставаясь с последними семейными реликвиями.

Иногда Матрёна наблюдала через приоткрытую в горницу дверь, как пылал огонь в печи, а немцы — голые молодые мускулистые — приводили себя в порядок, ни на кого не обращая внимания, и хохотали. Единственным, кто никогда не ходил по дому голым, был господин Эрхардт.

Пятнадцатого ноября на центральной площади Томаровки немцы соорудили виселицу. А на следующий день принудительно согнали на площадь местных жителей. Люди в ужасе ожидали, кого же будут казнить. Дул ледяной ноябрьский ветер, мела позёмка. Подъехал грузовик, его борт откинули. Первыми спрыгнули автоматчики. Они буквально выволокли из кузова двух мужчин в одних кальсонах, которые еле держались на ногах. По толпе прошёл гул: «Это же Попов и Панов! Коммунисты!»

Александр Петрович и Александр Фёдорович с трудом взошли на помост. Оба были босыми, на их телах виднелись страшные кровоподтёки, а на груди у обоих висели таблички с надписью «партизан». Когда обоим Александрам накинули петли, у Матрёны в глазах потемнело и она рухнула наземь. Кто-то поднял её, оттащил в сторону. Очнулась она от того, что соседка Настёна Техниченко — крупная незамужняя деваха за тридцать — била её по щекам. Рядом стоял господин Эрхардт.

— Уведите её быстрее! — скомандовал он Настёне.

Настёна подхватила Матрёну под руки и потащила в сторону дома. Уже находясь дома, Матрёна долго не могла найти себе места от увиденного. Ей хотелось то рвать на себе волосы, то убиться от бессилия. Матери она ничего рассказывать не стала — та и так была не в себе, детям — тем более. Но дети всё уже знали: слухи в слободе распространяются быстро.

— Тётя, ты была на казни? Как это, когда человека вешают? Петька Петренко сказал, что он ногами долго-долго сучит… — начал было Ваня.

— Замолчи! — закричала на него Матрёна. — Не смей так говорить! Никогда!