Немчик
Шрифт:
«Вот Бог, а вот порог!» — так и сказала! Конечно, у Петра были женщины на стороне — мужчина он был видный, но ночевать всегда приходил домой. Матрёна либо не знала о его похождениях, либо делала вид, что не знает.
На фронте у Петра тоже были женщины, нечасто, но были. Однажды он закрутил роман со связисткой, в госпиталях в него влюблялись медсёстры. В последнем госпитале, где он пролежал дольше всего, молоденькая сестричка сильно по нему убивалась. Сам Пётр никогда не убивался по женщинам. Стоило ему овладеть объектом вожделения, как он тут же терял к нему интерес. О своих победах
Эпизод 38. Расследование
Пётр постепенно привыкал к мирной жизни. Кое-что подремонтировал в доме, сходил на рыбалку с племянниками, перемигнулся с бывшими зазнобами — они его, как выяснилось, не забыли, и снова устроился в колхоз — трактористом. Председатель не посмотрел, что хромой, только и спросил Петра:
— Справишься?
— Справлюсь! — пообещал Пётр.
Но одна мысль всё время не давала ему покоя: его ли сын Андрейка.
Как-то в рабочий полдень он завёл разговор с мужиками о том, долго ли в его доме стояли немцы, что им жёны про это рассказывают.
— Ты к чему это, Петро? — перебил его старик Семёныч, который участвовал ещё в Первой Мировой войне и которого по возрасту не должны были брать на фронт в 1941-м, но он каким-то образом обманул призывную комиссию и прошёл всю войну без единого ранения.
— Да так, сомнения некоторые есть… насчёт Андрейки.
Мужики разом умолкли.
— Во время оккупации почти во всех домах стояли немцы, — начал после паузы спокойным голосом Семёныч. — Покажи мне лучше такой дом, где они не стояли. И подумай о том, что мы баб своих бросили без защиты на целых два года. Как они выживали, как детей растили — одному Богу известно. Мы их предали, Петро. Поэтому спрашивать с них ничего не можем.
— С твоей-то бабы точно нечего спрашивать, на неё уж никто не прельстится! — подколол деда один из мужиков.
— Я своей бабе всегда давал полную свободу, и она меня ни разу не подвела, — всё также спокойно отвечал Сёменыч.
— Предали — не предали, а жена должна быть мужу верна до смерти, — огрызнулся Пётр.
— Так и муж тоже должен быть верен жене. Ты сам-то был верен своей Матрёне? — обратился Сёменыч к Петру. — Помнится, до войны вокруг тебя бабы роились.
— Ну, было дело! — усмехнулся Пётр.
— То-то и оно! И на войне, небось, тоже не скучал, фронтовую подругу себе присмотрел, — хитро прищурился Семёныч.
Пётр не стал отрицать, только облизнув губы, оглянулся по сторонам, и все вокруг поняли: фронтовая подруга у него была.
— Война — страшная штука, Петро! И есть вещи, которые лучше не ворошить. Оставь всё, как есть. Мальчишка-то, небось, любит тебя?
— Ещё как любит! Я, бывает, напьюсь вечером, всё раскидаю, а утром не помню, где что лежит. Так он мне всё в кровать приносит,
— Надо же, тапочки приносит! — заулыбались мужики.
— Только я всё думаю: мой — не мой?
Если бы Пётр не завёл этот разговор, судьба Андрейки могла сложиться совсем по-другому. Но Пётр своими словами взбудоражил мужиков, и они пошли расспрашивать жён. А их жёны, опасавшиеся подобных разговоров, потому что у многих тоже было рыльце в пушку, были рады перевести стрелки на Матрёну.
Кто-то вспомнил, что у неё на постое стоял красивый, молодой немецкий офицер, что она работала в офицерской столовой, правда, недолго, что потом она заболела, а может, была беременная.
Другие рассказали, что Матрёниных детей кормили из того же котла, что и немецких солдат, а также о том, что её дети — невиданное дело! — угощали других детей на улице шоколадом, а шоколад водился только у немецких офицеров.
Но и эти разговоры также остались бы разговорами, если бы однажды к Петру не подошёл его племянник Ваня с неожиданным предложением. Ване очень нравился перочинный ножик, который Пётр привез с фронта. Ваня постоянно выпрашивал эту вещицу у Петра, но тот давал подержать ножик в руках только в закрытом виде, да и то ненадолго. Раскрывать лезвия, крошечные ножнички и штопор, а также другие хитрые приспособления Пётр не разрешал, всё показывал сам.
— Дядя Петро, если я расскажу тебе правду про Андрейку, ты подаришь мне свой перочинный ножик?
— Какую правду, сынок? — вкрадчиво спросил племянника Пётр, сердце его бешено заколотилось.
— Ну, когда он родился на самом деле... — мальчик посмотрел на Петра ясными глазами.
«Вот же сучонок, — подумал Пётр. — Подлая отцовская порода». Но вслух произнёс:
— Смотря какая правда, сынок. Есть такая правда, которая ничего не стоит. А есть правда, что дороже жизни.
— Тогда за мою правду полагается ножик и твой солдатский ремень.
Пётр побагровел, схватил Ваню за шиворот и приподнял его над землей:
— Говори немедленно, что знаешь, иначе придушу!
— Отпустите, дядя Петро, отпустите! Я всё скажу! — запищал мальчик.
Разъярённый Пётр опустил его на землю:
— Ну, говори!
— Андрейка родился той весной, когда мне исполнилось десять, — задыхаясь, выпалил Ваня.
— А сейчас тебе сколько?
— Двенадцать.
Пётр оцепенел. Он ведь и вправду хотел только удостовериться в том, что ребёнок его. А вышло наоборот. «Значит ему не три года, а два! Моя мать была права! — в ярости думал Пётр. — Убью суку!» — решил он.
— Дядя Петро, вы мне перочинный ножик обещали! — не отставал от него Ваня.
— Подавись ты своим ножиком! — крикнул Пётр и бросил ножик на землю.
Ваня ловко подобрал вещицу из-под ног Петра и бросился наутёк.
К приходу жены Пётр крепко напился.
— Заходи, заходи, немецкая подстилка, заждались мы тебя! — приветствовал он Матрёну. — Заходи, родимая, располагайся! Ты ж у нас тут царица, с кем хочешь спишь, от кого хочешь детей рожаешь, на кого хочешь их записываешь. Может, ты и с председателем переспала, раз он метрику липовую выправил на Андрейку?