Немчик
Шрифт:
— Возьми!
— Отдай мальчишке, — замотал головой Пётр. — И помни: ты пригрела на груди змеёныша.
Всю дорогу Матрёна думала о Ване и о том, что сказал про него Пётр. Мальчик, похоже, действительно пошёл в отца: лживого, непутёвого и бездушного человека, из-за которого её сестра загубила жизнь. Может быть, правы были её мать и Пётр, которые уговаривали сдать детей умершей сестры в детдом? Может быть, так и надо было сделать? И большинство её знакомых так бы и поступили. Но не она. Эти мальчики,
Эпизод 40. Альбинизм
По мере того как Андрейка рос, он всё больше походил на Ханса, хотя тот, в отличие от мальчика, был темноволосым, темнобровым, с густыми чёрными ресницами. Но разрез глаз и цвет радужки у обоих был почти одинаков. Однако с глазами у Андрейки что-то было не так: Матрёна не сразу поняла, что он плохо видит.
Однажды они шли по улице, вдруг Андрейка остановился как вкопанный и испуганно произнёс:
— Мама, там бык!
— Какой бык? — удивилась Матрёна.
— Большой, страшный, давай вернёмся!
Сколько ни всматривалась в даль Матрёна, нигде не видела быка.
— Андрейка, где бык? Покажи!
— Вот он, рыжий бык!
Мальчик протянул руку в сторону воображаемого быка, и Матрёна увидела выглядывающий из-за кустов бок ржавой цистерны, оставшейся ещё с войны.
— Это не бык! Не бойся, — засмеялась она. — Это большая ржавая бочка.
Мальчик опасливо шёл за матерью, вцепившись в неё двумя руками, и успокоился, только когда они вплотную приблизились к цистерне.
— Теперь видишь, что это не бык?
— Вижу, — улыбнулся ребёнок.
Бабка Биджика, которой Матрёна рассказала о случае с Андрейкой, не удивилась.
— У таких детей, как твой сын, обычно бывает плохое зрение. Надо бы тебе сходить с ним к врачу, проверить глаза.
— Он может ослепнуть? — испугалась Матрёна.
— Ослепнуть не ослепнет, но следить за зрением надо.
Матрёна расстроилась: мало того, что по слободе ходят слухи о немецком происхождении мальчика, так он ещё уродился с такой необычной внешностью и вдобавок плохо видит. «Задразнят его, задразнят!» — мысленно сетовала она.
Окулист подтвердил худшие опасения Матрёны: у ребёнка с рождения плохое зрение, и лучше ему носить очки.
— Очки? В три с половиной года? — поразилась она.
— Ваш сын не видит окружающий мир так, как его видите вы. А для него это очень важно, ведь он растёт, и у него может сформироваться искажённое представление о действительности.
— Доктор, Андрейку можно вылечить? — с робкой надеждой спросила Матрёна.
Врач её не утешил:
— К сожалению, нет. Это наследственное заболевание. Называется альбинизм. Зрение может только ухудшиться, но мы будем следить, чтобы этого не произошло. И пусть он поменьше бывает на солнце. У таких детей кожа очень чувствительная.
— Да, я замечала, у него кожа сильно краснеет
— Вот-вот! — поддакнул врач. — Именно об этом я и говорю.
Очки пришлось ждать долго: заказ из местной сельской аптеки переслали в Курск. Наконец Матрёна привезла домой маленькие очки в роговой оправе. Андрейке они понравились, он не хотел их снимать даже на ночь. Однако братья и сёстры всё время норовили отнять у него обновку, чтобы подурачиться, а также посмотреть через линзы очков на странно уменьшенный мир.
Между тем у Петра в новой семье дела не клеились. Собственно, назвать семьёй его союз с портнихой было нельзя: она официально числилась вдовой, а он был по-прежнему женат на Матрёне.
Скандал разразился в ноябре, когда в колхозе выдавали оплату за трудодни: бoльшую часть зерном, остальное деньгами. Год был урожайный, зерна и денег колхозникам досталось как никогда много. Все радовались большому урожаю, никому и в голову не могло тогда прийти, что следующий, 1946-й, год будет голодным. Пётр хотел отдать половину полученного Матрёне — на детей, портниха же претендовала на всё.
За три месяца, что они прожили с Мариной, Пётр достаточно от неё натерпелся. Он не выносил беспорядка в доме портнихи — вечно разбросанные лоскуты и нитки; тихо ненавидел её дочку — противную девчонку-пятилетку, которая всё время, пока мать не видела, показывала ему язык. Однажды, когда она так сделала, он ухватил её за кончик языка и подержал минутку, пригрозив, что вырвет ей язык, если она ещё раз его высунет. Девчонка испугалась, нажаловалась матери, был скандал, но язык Петру больше не показывала и пряталась, когда он был дома.
На Петра давили чужие стены, у него не раз возникало желание вернуться домой, к Матрёне, но гордость не позволяла.
Однако, когда дело дошло до дележа имущества — им, Петром, лично заработанного, его терпение лопнуло и он стукнул по столу кулаком:
— Всё, Марина, нет моих сил больше терпеть тебя и твою противную девчонку. Я возвращаюсь к жене. Давай сюда золотое ожерелье!
— Змейку, что ли? Ещё чего! — возмутилась портниха. — Столовался у меня три месяца, спал на льняных простынях с прошвами, нежился на пуховых перинах да пуховых подушках, получал телесные удовольствия, а теперь требуешь вернуть подарок? Ожерелье мое, не отдам!
Пётр побагровел:
— За постой и телесные удовольствия я тебе заплачу, — он отсчитал купюры и бросил их на стол. — А змейку верни, иначе я тебя, тварь, придушу! Возьму грех на душу, отсижу в тюрьме! Но придушу, доставлю себе удовольствие!
И Пётр грозно двинулся на портниху. Она взвизгнула и отскочила:
— Отдам, отдам я тебе твою змейку, забирай её, к черту, и уходи сейчас же!
Женщина опасливо пробралась к комоду, постоянно оглядываясь на Петра, нашла припрятанную драгоценность и бросила её на стол. Пётр молча сгрёб ожерелье и положил в карман штанов.