Чтение онлайн

И всё равно, убедил ушастую, кажется, только негромкий голос Эйлет:

— Майни, если бы не чешуя, я бы тут не стояла. В лучшем случае валялась бы с раной в бедре. В худшем…

— А руку, которая была без маники, ты сама ночью зашивала, — прибавил тогда Сигмат, и ушастая, наконец, согласилась, ради спокойствия своих воинов, надеть лучшую защиту, какую ей смогли собрать. Зато потом использовала это, чтобы убедить всех ехать к полю боя на лошадях: ей одной в седле стыдно будет, а в непривычной тяжести она, конечно, быстро устанет…

Теперь она стояла перед войском в защите, надеть которую её уговорили

всем миром — и про поддоспешник не забыли, так что полоски-птериги виднелись поверх закрывающией руки брони и подола красного стихариона. Августина держала свой шлем с большим козырьком и подвижным назатыльником в руках. Ветер шевелил выбившиеся из медной косы прядки. Говорила негромко, но слышно было всем. Голос у неё был не слишком тонкий, словно его выдали маленькой девчушке на вырост, а она так и осталась пигалицей, мелкой и тонкой. Только бывает тонкая щепка, тонкое стекло — и тонкая сталь.

— Сегодня король Кередигиона, — сказала августа, — провозгласил священную войну… против меня. Сказал, что завтра его священники отслужат обедню — и его войско сметёт нас с лица земли. Обещал, что если я убегу хоть и в Моридун — пойдёт за мной до самого моря. Мол, пока меня не выдадут живой, мёртвой или хотя бы отрубленной головой — мира не будет. Вот, преосвященный Теодор, хоть не филид сам, но запомнить такую короткую угрозу смог дословно. Так что, если кто не верит в то, что я не умею врать — пусть поверит епископу.

Она помолчала.

— Знаю, многие из вас скажут, что выдавать меня бесчестно, что я вам теперь товарищ, а на кого может рассчитать человек, если не на тех, с кем стоит в строю плечо к плечу? Разве на Бога. Это правда, но правда и иное. Король Кередигиона лукавил. Он, в отличие от меня, ушастой, врать умеет!

Она обвела войско и горожан рукой.

— Вы сами видели, а кто не видел — слышали. Захват — и убийства! — заложников, чтобы быстро пройти мост и не мочить копыта лошадей на бродах… Это северяне спланировали до того, как начали поход. До того, как я вообще появилась в Диведе. Артуис шёл сюда не для того, чтобы просто попробовать себя в удальстве и немного нажиться. Вы все знаете, все слышали, как враг бахвалился, что мы и наши братья в Брихейниоге и Гвенте атакованы с трёх сторон на суше, с трёх сторон на море, и тремя заговорами изнутри. Это правда.

Она показала на стоящую рядом Эйлет, на плече которой сверкнула нашивка имперского агента по делам, охапку свитков. Взяла один, потрясла им.

— Вот письма, доставленные нашей почтой! Три заговора — все настоящие. Один, что перехватывал письма на нашей ветке Фронтиновой Золотой и на Агриколовой Военной дороге, его раздавил достопочтенный Давид! Другой, измену клана лимитанов, мы опровергли сами. Вон, Анна Иоанновна сама зажгла сигнальный огонь на вышке, и вы его все видели. Третий заговор, увы, преуспел. Письма доносят, что позавчера был убит правитель Гвента и Глиусинга, префект старшей вексилляции Второго Августова легиона и цивитата силуров, Морган Магн. Сейчас Гвент защищается против врагов, не имея своего славного вождя.

Она сжала страшное письмо

так, что рыжеватый папирус, ещё египетский, из последних запасов, хрустнул и пошёл трещинами.

— Сейчас речь не идёт даже о том, что после разорения земель поколение жителей долины Тови будет жить впроголодь, а не повезёт с урожаем — так помирать. Сейчас речь идёт о том, что при поражении не только меня, но и всех вас будет ждать смерть либо, для ирландцев, изгнание, а для деметов и римлян — обращение в полусвободных, а то и рабов.

Снова переждала — скрежет железа о железо, стук древками копий по щитам. Флажки-фламулы на кончиках копий волновались, как разноцветные волны. Вот теперь армия начинала не просто готовиться к драке — хотеть врезать вотадинам по-настоящему.

— Так что не за меня вы будете драться. За себя, за семьи свои. За мир и процветание, которые всегда любезнее Богу, чем война и разорение.

Она чуть печально улыбнулась.

— А об императрице-центурионе Августине знайте, что ей жизнь не так дорога, как процветание и восстановление Рима.

Она обнажила свой освящённый клинок по имени Тови. Воздела отливающую фиолетовым узорчатую сталь к небу.

— За мир и процветание! И да поможет нам Бог!

Тут и пришла очередь Лусия — как и других командиров.

— С нами… — заорал он.

Центурия, да и вся армия клич подхватили.

— … Бог! С нами Бог! С нами Бог!

В бою будут другие кличи, хотя уставы и требуют тишины.

Ну а потом, обычно. Крики рожков: «Поворот! Начать движение!». Сам Лусий дублировал голосом, подробно:

— В колонну, справа по четыре, шагом!..

Армия двинулась. Привычный лязг — сколько доспехи ни подгоняй, сколько солдат ни учи — у кого-то брякает, чего уж говорить об ополчении — гремят, как колесница пророка Илии! Вслед за ним — согласный топот по брусчатке. Чуть позже вступил звон копыт и, наконец, последним — лязг колёс обозных повозок. Римский порядок — пехота спереди, чтобы не топтать навоз. Войско невелико, потому весь обоз тянулся позади, как хвост хищного зверя — длинный, и только на первый взгляд не нужный.

Город глядел ошалелыми глазами, точно мимо шла легионы времён Феодосия Старшего или миры и тагмы Ираклия Великого, а не неполная тысяча, в основном — из местного же гарнизона и ополченцев. Впрочем, конница смотрелась внушительно: пешая центурия занимает всего двадцать двойных шагов узкой колонны, конная сотня — семьдесят.

Оглянувшись, Лусий успел рассмотреть, как августа в своей, явно непривычной, тяжёлой броне, уже вложившая в ножны Тови, неуклюже поднялась в седло своей катафрактской кобылищи, подтянула стремена вверх к седлу и заняла место среди баллистариев. Не во главе, как центурион, а посреди, как охраняемый полководец.

Из окон и стоя вдоль домов, армию провожали горожане — те, кто не уходил с ополчением. Кто с цветами, кто молясь, кто в слезах, а кто и просто глазел.

* * *

Враг был рядом, но развернуться сразу мешали высокие округлые холмы к северу от Луэнцина и необходимость перейти мост через Торх. Разъезды сообщали, что малая хитрость удалась — вотадины начали выходить из лагеря обычно, на рассвете, и строиться стали сразу — в длинную стену щитов.