Чтение онлайн

* * *

Лагерь короля Артуиса с окрестных пологих возвышенностей казался сонным и мирным. Даже патрули-виглы, которые напряжённо всматривались в то, что для них было посеребрённой лунным светом ночью. Немайн, для которой было достаточно светло, полуслепые вотадины смотрелись потешно и почти безобидно.

Впечатление было, конечно, ошибочным — лёгкая пехота Кередигиона была будущим королевства, в самом буквальном смысле: прежде, чем занять место в стене щитов, молодой воин демонстрировал ловкость и отчаянную храбрость юности в рядах застрельщиков.

Лучших примечал король, и они пополняли ряды комитата.

С другой стороны, именно этим нетерпеливым парням было особенно тяжело просто стоять и рассматривать призрачные образы ночи.

— Ничего, — прошептала Августина, чувствуя, как на время становится именно «той самой» Немайн. — Сейчас Луна-то закатится, и вот тогда вам точно не будет тоскливо…

За Артуиса было три возможным варианта: он мог выйти из лагеря «вперёд» — и неважно, к городу он сунется или к бродам, Немайн не намеревалась позволять ему это движение. Мог остаться сидеть на месте, ожидая подкреплений — что с превосходством местной лёгкой конницы превращало лагерь в западню. В теории Артуис мог бы повторить кампанию Цезаря при Диррахии, и загородиться от чужой конницы укреплениями — только для того, чтобы перекопать холмы от лагеря до реки, и солдат нужно столько же, сколько было у Цезаря или Помпея. Раз так в десять больше, чем располагали что Артуис, что Немайн. Вот только у диведцев были горные рабочие, которые могли копать, пока солдаты их охраняют — а у кередигионцев — нет.

Кроме того, Немайн-то отлично знала, что делать с таким лагерем даже и сильнейшего противника… и надеялась, что противник не знает. Трактат «О боевом сопровождении», написанный по приказу государя Никифора Фоки в этом мире и времени был ещё не создан.

Наконец, Артуис мог, безусловно, отступить. Пройти несколько миль до моста через Теифи, перекрыть броды, опереться на римский форт в Бремии и ждать то ли подмоги, то ли того, что враг со временем успокоится, поймёт, что зря держит на границе силы, очень нужные в других местах, и сам предложит мир. В таком случае его заявления о «плохой» войне и сражении за веру — всего лишь способ выиграть немного времени. Чем позже отступающих настигнет конница диведцев, тем меньше потерь он понесёт на отходе.

На мгновение сиде захотелось спросить у епископа, как у бывшего короля: что именно, по его мнению, решит Артуис? Память конструктора атомных двигателей немедленно напомнила о себе и помогла отогнать искушение положиться на оценку компетентного эксперта. Она не должна рисковать, оценивая ситуацию с чужих слов. Она должна действовать так, чтобы её решение опровергало любые действия непонятного лично ей варварского короля.

В голове складывались тактики Маврикия и Льва, Никифора и Цезаря, мелькали воспоминания о персидском походе — полустёртые, размытые, но реставрированные крупица к крупице.

«Воюют люди, не стрелки на схемах и даже не мечи и копья», — говорил её отец. — «Сохраняй людей, поддерживай их дух, храни их веру и доверие — тогда победишь».

Сам он потом всё это растерял. Даже любовь жены. Даже дружбу дочери.

Понимать одно, исполнить — другое.

* * *

Холмы спали вокруг, словно свернувшиеся калачиком чудища — укрытые подшёрстком полей да редкой остью кустов и деревьев. Ждали утра. Это будет не первое сражение на их долгом веку, и всё-таки — особенно интересное. Завтра

должны столкнуться, словно приведённые на поле мысленного эксперимента машиной времени две эпохи, два образа мира, два идеала.

Самая поздняя, но вовсе не дряхлая, античность — и самое раннее, но не по-младенческие немощное, средневековье.

Первый Рим в лице своего последнего кусочка, отказывался уйти. Средневековая Европа, в лице одного из первых королевств, собиралась подобрать очередную добычу.

Луна уже цепляла краем склоны холмов. Стылый, почти зимний ветер, заставлял Немайн ёжиться, но она не отрывала огромных глаз от темнеющей панорамы внизу. Августа больше не искала решение — приспосабливала к местности то, что уже было принято.

Она выйдет навстречу вотадинам и поставит лагерь прямо напротив их лагеря. У неё меньше пехоты? Зато у неё больше рабочих. Если Артуис засядет в лагере — она окружит его валами и отрежет подвоз. Если ринется отступать — начнёт преследование с выдвинутой вперёд позиции и выиграет время. Если выйдет навстречу для полевого сражения — что ж, она испробует против чужого строя укрепления, «огонь» — пусть даже самый простой, из дротиков — и маневр. Конницы у неё больше. И — да будет воля Божия!

Пока же нужно было сделать противнику бессонную ночь.

Луна зашла уже наполовину. Немайн повернулась к преосвященному Теодору.

— Сейчас закатится. Тогда мы запустим в небо огонёк и сможем, наконец, спокойно побеседовать.

— Какой ещё огонёк? — спросил епископ. — Опять будешь подделывать чудеса?

Немайн — а скорее, снова Августина, скрипнула зубами. Уши её опустились, прижались к голове.

— Не уживёмся, — глухо констатировала августа. — Ты ведь понимаешь, что это враг напел тебе в уши — но всё равно спешишь осудить. Я больше понимаю тех монахов, которые ушли — ну не получилось у монастыря не лезть в мирские дела, оставить кесарю кесарево — а местная, совершенно законная власть отказалась подчиниться. Правильно отказалась, кстати: дело монахов спасать свои души, остальное у них во-вторых. А у государственной власти во-первых должна быть именно земная жизнь людей. Недопущение ада на земле. Тем печальней видеть, как и в империи, и здесь, духовная власть стучит, стучит, стучит в спины тех, кто стоит между ней и адом. Причём всё чаще — не кулаком или даже посохом, а ножом.

— Ты говоришь зло и предвзято, — заметил Теодор. — Я охраняю свою паству от искуса.

— А я — от вырезания вотадинами. У нас «плохая» война, забыл? Кроме того, ты всякий раз начинаешь с обвинения. Я не твоя подчинённая. Я даже не твоя духовная дочь. Ты только что заткнул монаха за всего-навсего грубую речь, но сам держишь меня то ли за демоницу, то ли за святотатствующую мошенницу. «Лиса» — даже если её понимать в самом грубом варианте, германском — как «изменницу» или персидском, как «нечистое животное», всё-таки оскорбление полегче.

— Даже не попробуешь объяснить? — спросил Теодор.

— Даже не подумаю объяснять, — откликнулась Августина. — Если бы ты с самого начала просил разъяснений, другое дело. Но ты опять бросился обвинять. Ты понимаешь, что устрой ты это перед войсками, у меня вообще бы не было выхода, кроме как повесить тебя высоко и коротко за оскорбление величия?

— Величия центуриона на службе небольшого государства?

— Сказал епископ без паствы. Моридун ты уже не окормляешь, как и Луэнцин. Если я только центурион, так ты просто бродячий проповедник.