Чтение онлайн

Анна вздохнула. Одежды одеждами, но нужны ещё баклаги для воды — поить раненых, перевязочный материал, ремни — останавливать кровь, хотя бы по одному на депотата…

— Больше, — шепнул рядом тонкий голос.

Темноволосая Феоктиста, третья из внучек Георгия Луэнциноского, потупилась под прямым взглядом личной ученицы императрицы, грозной воительницы, возящей у седла головы врагов, но упрямо повторила:

— Больше. Дед говорил: если в человеке сделают две дырки, ему что, помирать? А ведь случается и три.

Анна закусила губу. Девчонка вслух

сказала то, о чём сама она боялась и думать. Что там многие раны? Одному депотату может случиться обрабатывать больше одного раненого, да и было бы хорошо, чтобы сам воин умел остановить кровь себе или товарищу и имел для этого иные средства, кроме собственного военного ремня да перевязи.

Только за ночь этого не успеть. Это — потом, для тех, кто переживёт завтрашний день.

* * *

Августина выехала слишком поздно.

Она не успела свернуть с бегущей вдоль Торха на север дороги — уже не Золотой Фронтиновой, а Военной Агриколовой. Раньше увидела всадников, что торопили коней, стремясь, как ей казалось, успеть в город до того, как ночь окончательно обустроится меж холмов. Увы ей — ловили и перехватывали именно её. Не враги… но назвать преосвященного Теодора «другом» или «своим» она тоже не могла.

— У нас тут что, Восточная империя в миниатюре? — пробормотала она. — Церковь просто вяжет по рукам!

На мгновение захотелось попросту вложить в пращу камень, метнуть, а потом сказать, что обозналась.

Поворачивать лошадей и уходить в холмы как чёрт от ладана тоже было нельзя — именно потому, что получалось похоже. Тем не менее, кое что она сделать могла.

На первые же, после приветствия, слова преосвященного подняла руку ладонью вверх.

— У меня нет времени стоять и беседовать. Каждая минута промедления — мой убитый солдат. Так что — желаешь говорить, можешь сопроводить меня во время рекогносцировки. Ещё вот что: если я начну делать странное — запрещаю меня отвлекать и, тем более, мешать. Понадобятся разъяснения — спроси потом.

Вот теперь можно было и повернуть в холмы. Флегматичная лошадка ловко повернула и спокойно зашагала по нескошенному полю. Не торопилась — Августине даже показалось, что лошадь, прежде чем утвердить копыто своим весом, осторожно проверяет, выдержит ли её мягкая почва и нет ли под ногой кротовины.

За спиной кто-то буркнул:

— Лиса…

Какая именно — уточнить не успел. Теодор не был богатырём, но бить умел. Окончание фразы клирик из его свиты проглотил, заткнутый быстрой, аж ветром повеяло, оплеухой.

— Прошу тебя, вечная, не гневаться сильно на брата, — сказал епископ. — Он местный, он не понимает, что «лиса» может означать не только хитрость, но и подлость. Он не хотел оскорбить величие. По возвращении в город назначу епитимью. Как понимаю, тяжёлой и грязной работы будет хватать.

— Пустое, — махнула рукой Августина. Добавила. — Наша семья христиане со времён Константина, а персов-зороастрийцев привыкли видеть на

той стороне копейного острия. Так что лиса для меня не знак нечистоты, а просто зверь. Я женщина, а умную женщину принято считать именно хитрой, да ещё и рыжая… Будем считать, что брат был просто грубоват, но без намерения оскорбить.

Она чуть улыбнулась.

— У нас, у римлян, лиса — хитрая бестия, но редко злая. А ты, верно, опять придумал обо мне плохое.

Теодор покачал головой.

— Поговорить с тобой о спасении твоей души, о способах, которыми ты добиваешься победы, да и о многом ином я бы хотел, но времени, и правда, нет. Главное — мира не получилось. Вышло хуже. Артуис считает, что «хорошей» войны — грабительского набега — уже не получается. Именно потому, что появилась ты.

— Опять я! Скажи ещё, что это из-за того, что у меня уши острые! А этот королёк не рассказывал тебе, что после его ограбления область Луэнцина обнищает лет на двадцать? Или что вотадины не почитают некоторую часть местного населения за людей и считают вырезание ирландцев частью именно «хорошей» войны?

Она вздохнула.

— Он меня не понимает, и это хорошо. Беда в том, что я не уверена, что понимаю Артуиса. Если он считает свои силы недостаточными, он может поднять ещё войска, может нанять кого-то, позвать союзников. Может рассчитывать на то, что на востоке наши проиграют и сюда придут его союзники. Ничего из этого не требует превращения войны грабительской в войну за веру.

Теодор отозвался — в голове была слышна характерная для него невесёлая улыбка, которую в этой ночи только Августина и могла разглядеть.

— Ты его не понимаешь, дочь моя — и это, действительно, плохо. Зато, поверь, местных королей очень хорошо понимаю я. Готова ли ты меня выслушать? Не кажется ли это тебе напрасной тратой времени?

Сида остановила лошадь. Окинула взглядом окрестные поля — желтоватые, изумрудно-зелёные, квадраты римских полей и хитроустроенные полоски на склонах холмов, перемежающиеся нераспаханной целиной — чтобы дождь не смывал плодородную землю в реку. Вдалеке, неспособные повлиять на ход боя, зеленели лиственные рощи. Живые изгороди и высаженные ровными, пересекающимися под прямым углом рядами — по-римски! — деревья обещали паршивое укрытие для бойцов, зато могли мешать стрельбе баллистариев. Полустёршиеся межи старых, доримских полей обещали затруднения для конницы.

Пока всё выходило в пользу Артуиса с его средней пехотой и крепкой стеной из щитов. Хоть, правда, закрывайся в городе и жди подмоги. Вот только правильное настроение, которое создалось у маленькой армии и горожан, терять нельзя! Такое сочетание злости, боевого рвения и одновременной готовности исполнять приказы до последней точки случается очень редко. Гораздо реже, чем возможность засесть за укрепления или найти удобное поле боя…

Епископ, между тем, ждал ответа.

— Нет, преосвященный, разговор с тобой мне лишним вовсе не кажется, — сказала Августина. — Но сейчас — сейчас мне надо подумать. Самой.