Чтение онлайн

Немайн молчала. Уши её опустились — не как перед атакой, а, скорее, безнадёжно. Голова склонилась к левому плечу. Пальцы украшенной злым рубином руки отстучали дробь по покрытому пергаментом столу.

— Миру мир. Лишь бы не было войны. Делай любовь, а не войну. А?

Слова странной триады были правильными, но произносила она их откровенно насмешливо. Да и любовью она явно назвала не христианское расположение к ближним.

Командиры за её спиной ухмылялись — их явно веселило как сида совместила серьёзный разговор, девичью скромность и солдатский юмор.

— Ты уже наказала напавших, — заметил Теодор. — Ну, здесь.

Немайн снова выстучала дробь. Наклонила голову в другую сторону.

— Мир через силу. Принуждение к миру.

Запугивать врага, чтобы избегать войны. А?

Опять триада. Другая, злее… только преосвященный по тону сиды слышал, сквозь весь сарказм, что она-то звучит для Немайн приемлемо.

Вот тогда Теодор улыбнулся.

— Да хоть бы и так.

Немайн вздохнула. Прошлась — несколько шагов к окну, несколько — обратно к схеме. Её сапоги — по слухам, идеальные для всадников, резко постукивали по дощатому полу очередной «хитростью» — каблуками, которые не позволяют ноге провалиться в стремя. Слово было тоже новоизобретённое, хотя знающие люди определили его как тюркское. Впрочем, сида не раз демонстрировала знакомство с восточно-римскими порядками, а тех же тюрок в императорском войске времён персидской войны было — десятки тысяч.

— Мир, в отличие от войны, требует участия двух сторон. Если Кередигион согласится заключить мир хотя бы на несколько лет и немедленно уйти с земли Диведа… — она задумалась. — И, чтобы не было кровной мести, пусть выплатят виру за убитых мирных. Это не по-римски, но нужно, если мы не хотим, чтобы скоро всё началось наново. По счастью, таких убитых немного, так что требование исполнимо.

Теодор обрадованно кивнул… но радовался он рано.

— А раз настаиваешь на этом ты, — сказала Немайн, — то ты, преосвященный и отправишься послом к вотадинам! Они всё-таки христиане, так что, думаю, особой опасности тебе не грозит. Вот и увидишь, кто тут поджигатель войны, а кто так, отбивается по мере сил…

Она помолчала. Криво ухмыльнулась. Добавила:

— А не договоришься, можно будет припомнить и другие поговорки. Недорубленный лес вырастает. Кто щадит врага, вредит другу. Убивайте всех, Бог на небе узнает своих.

За спиной у одетой в блестящую чешую вместо вместо знакомой серой кольчуги ушастой римлянки стояли соратники, которым именно эта триада была больше по душе. Немудрено: епископ наконец понял, что рубленые фразы триад — цитаты. Чьи-то слова, вычитанные в книгах, из которых он узнал лишь одну. «Кто щадит врага, вредит другу» — это из Вегеция, который в начале тёмных времён писал о старых победоносных легионах, чтобы сохранить о них хотя бы память. Немудрено, что командирам Второго Августова это понравилось! Епископ подметил, как задумчиво кивнул Макдара и хищно осклабился Гарет, а Лусий Сигмат даже потянулся за навощённой дощечкой — записать. И это были самые спокойные, думающие, солидные люди в её окружении! Ученица-волшебница, прославившаяся тем, что за едва начавшуюся кампанию успела в староирландском стиле отрезать врагам две головы чем-то занята, а дочь начальника дорог, которая по молодости и не видит других решений, кроме окончательных, отсыпается с дороги.

Ирландец в преосвященном отце Теодоре вдруг пакостно хихикнул и посоветовал пользоваться моментом, пока из триады присутствует самая умеренная. Неуёмная Немайн, которая, крестившись, нашла себе новых подруг по душе — римлянок и христианок, что в неистовстве и кровожадности ничем не уступают ни Морриган, ни Бадб. А то и превзойдут!

Потому преосвященный Теодор попросту не мог отказаться стать послом мира. Вечный крест епископов, вынужденных говорить то с Аттилой и его гуннами, то с Аларихом и его готами, то с Гензерихом и его вандалами. Одному Теодору «повезло»: он поедет к обычному местному королю говорить от имени крещёного ужаса воинов, стылого ветра, вороны битвы.

* * *

Между западными воротами Луэнцина и лагерем короля Кередигиона пролегло всего миль пять, и всё-таки преосвященный

Теодор успел ощутить себя то ли Приском Панийским, то ли Лупом Труаским — послом, заблудившимся между враждебными народами в разорённом краю. Да, ему не доводилось проезжать опустевших городов со стенами, подобными скорлупе выеденного яйца — ещё стоят, а защищать им некого, кроме случайных путников и лесных зверей.

Совсем скоро нужно начинать сбор ячменя — а в полях пусто, только пролегли вытоптанные конными патрулями тропы. К югу, за Коти, кое-кто рискует, и сторожко выкатывает на поля жатки — снять полузрелое зерно хотя бы на фураж. Здесь враг слишком близко, но и он не выслал фуражиров — судьба передового отряда заставляет вотадинов беречься и рассчитывать на подвоз провианта и фуража с севера.

Поля на ничьей земле никто пока не жёг, они наливались соками, но только ветер бесстрашно шелестел в колосьях, да в вышине пищали ласточки. Было ещё неясно, кто будет пытаться собрать с них урожай. Обе стороны надеялись на лучшее: кередигионцы на полные желудки и сытых коней за неприятельский счёт, диведцы — на то, что удастся отстоять своё. А Господь, верно, если попустит смертоубийство, в добычу победителям оставит лишь горький пепел. Епископ не питал излишних надежд на то, что договориться удастся. Приск хотя бы вёз Аттиле золото, а Теодору самому придётся требовать возмещения за убитых… Впрочем, один аргумент у него был, и подсказала его именно та, кто разбирается в войнах лучше, чем любой из обычных людей. Сида Немайн, подёргав ушами, заметила, что если удастся договориться сейчас, то произошедшее может вовсе не означать того, что случилась война. Крупный набег, только и всего. Пока войско самого Артуиса Кередигионского не вступило в бой, всё можно списать на молодого принца и комитат, которые якобы решили попробовать весёлого рейдерского хлеба. «Инцидент» — так назвала это сида, демонстрируя тонкое владение юридической латынью. Incidentia — нечто второстепенное. Не сама война, лишь повод к войне, который может быть ещё улажен. Припомнив беседу, Теодор лишь вздохнул. Там, где он сердцем ощущает видит боль и смерть, ушастая замечает лишь юридический казус. У неё в груди, верно, даже не камень, даже не хрупкая кузнечная сталь — укреплённое ударом римского механического молота вязкое, пластичное железо.

Но она крестилась. Значит, металл в её груди можно растопить.

Пока же разрушения в округе были ещё незаметны для того, кому нет нужды ночевать в пути: чернела, вместо того, чтобы белеть, малая почтовая станция. Кто её сжёг? Свои, при отступлении, чтоб враг не использовал? Враги, чтобы лишить обороняющихся возможного укрытия?

На воняющей гарью стене успели отметиться надписями обе стороны — как принято перед боем, обменялись оскорблениями, только что заочно. Кередигионцы писали на чуть отличающемся от местного бриттском, диведцы — на латыни. Все были уверены, что враги их ругательства прекрасно поймут.

— Не совсем, преосвященный, — заметил один из клириков в свите Теодора. — Наши ещё и картинку нарисовали. Для неграмотных.

Картинка, разумеется, была совершенно неприличной и жутко оскорбительной.

— Легионеры. — сухо заметил другой. — Поклонение Приапу мы, слава Господу, извели, но склонность рисовать похабщину у солдат осталась, а то и возросла. Прежде это был культ, рисунок на стене был маленьким святилищем, к ним даже подношения возлагали, и уж никак не музюкали совсем где попало. А нынешние на каждом мильном камне… изображают.

Теодор едва удержался от того, чтобы откровенно заржать. Он, хоть и ирландец, но ирландец-то начитанный. Кто же не знает Гермеса Трисмегиста, которого в древности почитали божеством? В общем, то, что солдаты теперь дорисовывают сами, в древности высекалось на камне совершенно официально. Увы, армейский принцип гласит: что работает, не трогай. Он-то и не позволил уничтожить языческую традицию полностью, только теперь постоянно подновляемые рисунки на деле означают то, что дорога регулярно патрулируется.