Чтение онлайн

Третья из причин гибели витязей комитата — семь случаев, выглядела странно, но для ирландского глаза весьма знакомо. Кольчужное полотно как бы цело, но сами кольца сплющены, растянуты, и что с ними делать — непонятно. Видимо, ничего. Просто сказать, что и в таком виде, кольчуга, хоть и некрасивая, остаётся неплохой защитой — только не от того, что сокрушило предыдущих владельцев.

Не от чудовищного удара свинцовой пули из хорошо раскрученной пращи. Что-то говорило Теодору, что пращник такого класса был в диведском войске один, точней — одна. Результат не совсем в масштабах Немайн ирландских саг, но и бои были сравнительно небольшими. А если брать долю,

то одна сида нанесла врагу больше, чем десятую часть потерь! Теодор вздохнул. Вряд ли этого хватило той, которая пугала до смерти и сводила с ума сотни…

Остальные кольчуги были просечены уколами длинных мечей в спину. Значит, бегство было, и бежать получилось не у всех. Тут было больше всего работы, но и кольчуг было немного. Если не успеть с частью их них — большой беды не выйдет.

Мастера приободрились.

Они могли справиться — ну или почти справиться, что в этом случае считалось и превращало результат трудов в «неплохо» вместо «отлично».

Сам епископ отошёл в сторонку и прислонился к стене — присесть было не на что. Прикрыл глаза. Он не знал тех, чья кровь обагрила кольчуги, которые он только что перебирал. Они, вообще, были врагами его народа — теми, кто считает, что хороший ирландец — ирландец мёртвый, или, по меньшей мере, изгнанный за море.

И всё-таки это были люди.

Зачастую — неплохие. Грешные, но верные королю, соблюдающие основные заповеди, кроме той, нарушение которой и стало их ремеслом, больше того — образом жизни их народа. Федераты Рима, превратившие бывших граждан в податное сословие, и сами превратившиеся в сословие — «тех, кто сражается».

Каждого из них кормило немалое поместье.

Каждый из них носил золотые украшения.

Каждый оттачивал воинские умения — пусть не на плацу, тренировочной площадке и полигоне, так на охоте, ловле разбойников и в поимке тех самых пограничных воров, которые, кажется, получат оружие тех, кто их когда-то ловил.

И, конечно, как и поют в песнях, они пили вино и пиво в королевских палатах, заедали их мясом вепрей, оленей и ланей, да добрым хлебом. Смеялись, говорили приятное дамам, и не всегда приятно — соседям по столу. Пели — они же бритты, они не могли не петь.

Теодор помнил очень похожую дружину — свою. Людей, верных без задней мысли или себе на уме, весёлых или угрюмых, молодых и зрелых. Всех, кого он решил потратить ради того, чтобы наказать нарушившего не букву, но дух договора соседа. Войну Теодор выиграл — только дружина, считай, вся и ушла в оплату этой победы. Теперь за повреждениями кольчуг он видел не чужих всадников, а лица людей, которые постоянно приходили к нему во снах — не упрекать, а смеяться, пить пиво, сорить деньгами на ярмарке, играть в фидхелл и римские шашки…

* * *

После такого даже воняющий рыбой воздух площади показался свежим и чистым. Да и люди обезумели не совсем — крестились, пара пожилых женщин подошла попросить благословения, заработав недовольные взгляды прочих. Странная работа была, видимо, срочной. Только как связаны рыбные потроха и война, Теодор понять не мог.

А раз не мог — отправился в следующее после администрации место, где мог ожидать ответов — в церковь. Призёмистая, зато распластавшаяся аж на пять нефов церковь Луэнцина встретила его привычным запахом ладана и воска. Скромное убежище, корабль среди мирских волн…

Корабль был гружен трупами.

Убитых сложили во втором левом нефе.

Воины лежали в кожаных поддоспешниках, без личного оружия —

только у одного остался кинжал. Верно, завещал похоронить с клинком. Остальное понадобится живым, чтобы делать мёртвыми других живых.

Сквозь узкие оконца под самым сводом проливался тусклый свет.

— Где родственники, товарищи, да хоть гробовщики? — спросил Теодор.

Свита молчала, но ответ он знал и сам. Война поглотила всех — даже тех, кто ещё жив. Особенно — тех, кто ещё жив.

И он даже знал, где сидит та, которая теперь отвечает за всё, включая кровавые кольчуги, тела в церкви и рыбный дух на площади.

Разумеется, в мансио.

Точно так же, как и в Моридуне!

* * *

В отличие от Моридуна, здесь не было разных таверн и гостиниц для разного звания. Всё, что было, оказалось плотно забито жителями предместья. Денег или долговых расписок с них не потребовали, и Теодор кивнул сам себе. Немайн была в чём-то правильной. Неправильной была приходящая вслед за ней война, и честность и справедливость богини не отменяли жертв и разорения.

Люди вокруг, кажется, считали иначе.

Все уже знали, что вражеская армия, не завершив дневного перехода, остановилась и принялась окапываться. Прямо где шли, просто сойдя с дороги в ближайшее поле. Знающие люди объясняли: пять миль от города — слишком далеко, чтобы устанавливать осадный лагерь. Более практичные отмечали, что поля ещё не сжаты, даже вызревающий первым ячмень. Теперь там всё перекопают и вытопчут.

Служебные помещения мансио встретили распахнутыми окнами, по комнатам и коридорам бегал тёплый послеполуденный ветерок. Вокруг сновало слишком много людей с оружием для нормально работающей дорожной службы. Кругом лежали пергаментные скоблёнки и — неожиданно — листы серого «литого папируса», рыхловатого и с неровными краями. Епископа передёрнуло. Он уже видел, до чего довело это чудовищное изобретение Моридун за недолгие недели, что прошли после получения коллегией ткачих сомнительного подарка крещёной сиды.

Для начала резко вздорожали льняные ткани, а сам лён исчез из продажи — ткачихи разослали письма всем поставщикам, и попросту заказали поставки на ярмарку — с гарантией оплаты. То есть товар будет, только люди со стороны смогут только посмотреть на льняную пряжу!

Упали цены на кожи, чему очень обрадовались торговые агенты из Африканского экзархата — у них там тоже война, а дешёвая кожа — это доступная амуниция. Щиты, сёдла, сапоги, подошвы сандалий, бурдюки, поддоспешники, ремни и перевязи, непромокаемые шатры. Карфаген богат, но армия — зверь совершенно ненасытный. Теодор, как бывший король, это понимал хорошо, хотя всего-то кормил дружину и поднимал ополчение.

«Литой папирус», или, как его всё чаще называли, «бумага», разумеется, был нужен. Очень быстро выяснилось, что почти любую запись нужно не стирать, как только отпала нужда, а сохранять для памяти. Бумагу стали отправлять в другие города, поместья, шахты — всюду, где был нужен контроль. Чем больше её тряслось в почтовых повозках или подшивалось в книги, чем больше ходило по рукам и хранилось исписанных листов, тем ясней становилось: правила игры меняются.

Одним из последствий стало то, что когда Теодор отъезжал в Луэнцин, возле ворот «Головы грифона», столичного мансио, из которого управляли дорогами Моридуна, на виселице качалось несколько бывших почтенных служащих, и аж два римских всадника, один из которых даже боролся за руку дочери начальника дорог всего Диведа.