Танкуоль и Костодер
Шрифт:
— Эти двое будут сопровождать тебя, — сказал генерал Паскрит. Танкуоль не сразу понял, что имелись в виду штурмовики, а не предметы в их лапах. — Они послужат еще одним напоминанием вождям Нижнего Альтдорфа о том, что ты представляешь Совет Тринадцати.
Танкуоль кивнул в знак согласия, хотя с легкостью раскусил обман. Воины будут не просто защищать его, а сделаются глазами и ушами Владык Разорения, станут следить за Танкуолем и выискивать любой намек на предательство с его стороны. Это было еще одним подтверждением того, какое значение придавалось возвращению Червоточины.
— Я отправляюсь немедленно, о самый грозный и жестокий из владык, — сказал Танкуоль,
— И последнее, — произнес Критислик. — Не раскрывай никому в Нижнем Альтдорфе свою цель. Совету известно о том, что среди тамошних хвостолизов набирает силу склонность к независимости и упрямству. Ни при каких обстоятельствах они не должны узнать о существовании Червоточины.
— Подведешь нас, Танкуоль, — послышался булькающий голос Нурглича, — и это станет самым страшным твоим кошмаром.
Черные двери со скрипом распахнулись, и серый провидец, стараясь сохранить остатки достоинства, поспешил покинуть зал. После встречи с Владыками Разорения даже гигантский крысоогр снаружи казался приветливее.
Кляйнер держался за бока, пытаясь сжать ребра и выдавить боль. Внутри у него все горело, словно под кожей плясали крошечные язычки пламени. Зуд сделался невыносимым, на пальцах запеклась кровь. Кашель становился все сильнее, в горле пузырилась мерзкая жижа, слишком маслянистая, чтобы оказаться кровью или мокротой.
Покинув «Орк и топор», Кляйнер вернулся в мансарду, которую снимал в ветхом домишке с видом на императорские верфи. Он был уверен, что причиной его скверного состояния стало происшествие в канализации. И чувствовал, как что-то терзает его тело. Кляйнер редко обращался к кому-то из богов, даже к покровителю воров Ранальду, но теперь обнаружил, что умоляет богиню милосердия Шаллью избавить его от боли. Если бы только она даровала ему толику своей благодати, он оставил бы свой порочный путь. И на этот раз не позволил бы Гансу уговорить себя вернуться к преступной жизни.
Новый приступ кашля скрутил Кляйнера, и он сунул в рот тряпку. Хозяйка дома не должна была узнать про болезнь. Иначе его в лучшем случае выбросят на улицу. Кроме того, он вполне мог представить, как эта старая летучая мышь, придумав невесть чего, убивает его во сне и бросает тело в Рейк, чтобы уберечься от слухов о чуме в ее пансионе.
Здоровяк-контрабандист поднялся с соломенного тюфяка, служившего ему постелью, и заковылял через грязную комнату, пинками отшвыривая с дороги пустые бутылки. Он поднял с пола несколько перепачканных тряпок. Из-под них во все стороны поползли мерзкие зеленые черви. Кляйнер почувствовал, как от их вида у него скрутило живот. Вот уже несколько часов контрабандист выковыривал из кожи отвратительных тварей и бросал их в медное ведро для помоев. Его едва не вывернуло от запаха, который оттуда исходил, после чего Кляйнер кинул в ведро скомканные тряпки. Закашлявшись, здоровяк упал на колени рядом с вонючей жестянкой.
Он все-таки нашел в себе силы подняться и донести тошнотворные помои до единственного в комнате крошечного окошка. Затем отодвинул в сторону узкую полосу холстины, служившую занавеской. Порыв холодного предрассветного ветра ударил ему в лицо, и Кляйнер зажмурился от яркого света звезд. Внизу лежал неподвижный и безмолвный город. Призвав последние силы, контрабандист вылил содержимое ведра в окно. Он проследил за тем, как тряпки и помои упали в сточную канаву, а после почувствовал, как к горлу снова подступает тошнота. Из ближайшего переулка выскочила свора тощих дворняг
Кляйнер отшатнулся от этого тревожного зрелища, ведро выпало из его руки. Контрабандиста опять скрутил кашель. Пытаясь заглушить его ладонью, он коснулся чего-то толстого и извивающегося. Скользкий червяк уворачивался и не давал вытащить себя изо рта.
Ужас истощил последние силы контрабандиста. Кляйнер попытался добраться до своего тюфяка.
Но это ему не удалось.
Отчаянный крик эхом разнесся по переулку, вырвав Теодора Баера из мрачных раздумий. Сержант тут же помчался по пустынной темной улице, а за ним по пятам следовали двое его солдат. Патрулировать это безлюдное место их заставила незамысловатая причина — Теодор рассчитывал обнаружить членов банды Густава Фолька, которые охотились за шайкой Ганса Дитриха. Когда сержант услышал крик, первым его порывом было связать это с кровавой местью жестокого главаря банды.
Однако вопил не взрослый. Голос был пронзительным и детским. Стараясь избегать забитых грязью и мусором сточных канав, Теодор стремительно обогнул угол темного здания и увидел, что жертвой был вовсе не самоуверенный контрабандист, которому досталось больше, чем он рассчитывал. Да и нападавшим оказался не жаждущий мести головорез с пристани.
Вместо этого стражники наткнулись на маленькую девочку — судя по вонючему мешку из козлиной кожи, висевшему у нее за спиной, сборщицу костей или навоза, — которая скорчилась в углу и пыталась защищаться отломанной ножкой стула. На нее нападал огромный облезлый пес — до того тощий, что Теодор мог пересчитать все его ребра, — со вздыбленной шерстью и капающей из пасти пеной. Сержант прикрикнул на дворнягу, думая припугнуть обезумевшего зверя. Однако пес не испугался крика, а молниеносно развернувшись, оскалился и зарычал на вероятных спасителей девочки.
Вот тогда-то дела и приняли странный оборот. В тусклом свете звезд Теодор увидел, что глаза собаки светятся странным зеленым огнем. Под тонкой, расчесанной до крови рыжевато-коричневой шкурой сержант заметил какое-то шевеление, напоминавшее рябь на воде. Он с ужасом понял, что создают его сотни червей, которые вылезали из-под кожи пса.
Дворняга не стала дожидаться, пока стражники справятся с отвращением, а с рыком кинулась на них, щелкая покрытыми пеной челюстями. Один из стражников ударил зверя мечом, оставив на боку страшную рану. Оттуда хлынуло нечто слишком мерзкое, чтобы называться кровью, и стражник отпрянул от невыносимого зловония. Когда пес повернулся к ударившему его человеку, Теодор выхватил клинок и перерубил дворняге позвоночник. Зверь повалился на мостовую, дергаясь и пытаясь подняться на одних только передних лапах. Даже наполовину парализованный, он рвался убивать, его челюсти злобно щелкнули, стоило сержанту попытаться приблизиться.
Вторым ударом, быстрым и резким выпадом, который проник в светящийся глаз и пробил мозг, Теодор прикончил пса. Зловоние сделалось отвратительнее, чем прежде. Теодор вынул из-за пазухи платок, оттер кровь с меча и отбросил тряпицу в сторону.
— Проверьте девчонку, — велел он своим людям.
Солдаты, с изумлением смотревшие на жуткий труп собаки, вспомнили про маленькую девочку, из-за криков которой и повстречались со странным зверем. Та все еще прижималась к углу переулка и, казалось, пыталась протолкнуть себя сквозь оштукатуренную стену. Когда стражники приблизились, девчонка в ужасе замахала ножкой стула. Один из солдат ударил ее по предплечью и отнял примитивное оружие.