Сопротивленец
Шрифт:
– Ну что, разведка, надо бы и подарок немцам сделать, а то уж совсем они расслабились, - сказал бойцам сержант Агапов, - выходим сегодня в ночь, наведаемся на склад боеприпасов, куда въехал десяток машин, груженных ящиками со снарядами. Черных, точно видел, куда их возили?
– Так точно. Я же с той стороны дороги у развилки сидел, а 10 грузовиков на этой развилке повернули к хутору. Решил прогуляться за ними. Там дом с участком, огороженный высоким деревянным забором. От развилки до него километра три будет. Я на дерево залез и видел, что во дворе много чего разгружали, а потом машины уехали. Охраны с отделение солдат будет, собак не видел и не слышал.
– Радист, остаёшься на лёжке.
Двигались быстро, а, не доходя с километр, пошли медленно, осматриваясь, прислушиваясь и соблюдая дистанцию. Решили хутор не окружать, а всем зайти со стороны сарая, чья крыша виднелась над забором. Короткими перебежками пересекли расчищенное от деревьев пространство, окружающее строение со всех сторон. Адамов и Гуцаев подставили руки замком, Агапов подпрыгнул с них и, ухватившись за верх забора, подтянулся. Автоматные очереди разорвали тишину ночи. «Секрет» немцев, расположенный в оборудованном «скворечнике» - засаде на высоком раскидистом дереве, мог контролировать весь двор и практически всю очищенную вокруг дома территорию. Двое часовых заметили размытое в ночи движение выходящих из леса людей. Насчитав четырёх диверсантов, один из часовых соскочил по опущенной на землю верёвке и, зайдя в тыл нашим разведчикам, в упор расстрелял их. Из хутора выскочили солдаты и сноровисто затащили во двор упавших красноармейцев.
Тихо застонал Гуцаев. Немецкий ефрейтор, ещё раз проверив наших бойцов, доложил:
– Этот живой, господин обер-лейтенант.
– Поднимите его и занесите в дом, осмотрите рану и перебинтуйте. Он может понадобиться.
Старший группы охраны по рации связался с кем-то из командиров. Через сорок минут приехала машина с полувзводом солдат и двумя овчарками. Приехавший пехотный капитан переговорил с обером, и ефрейтор плеснул в лицо Гуцаеву кружку воды, приводя того в сознание. На неплохом русском языке капитан задал вопрос: «Очнулся разведчик! А теперь отвечай, как твоя фамилия, номер части и цель задания?»
Разведчик посмотрел в лицо немцу и в голове всплыли наши «учения»: «Попал в плен, все равно «расколят», либо так запудрят мозги, что сам проговоришься. Но, скорее всего, просто выбьют показания. Есть на человеке места, воздействия на которые никто не вытерпит. Значит, надо дозировано говорить правду. Честно говорите общеизвестные вещи: номер части, общеизвестную цель любого задания. Поймали на станции – вёл наблюдение за составами; на рельсах с толом - выбирал место для подрыва. А вот подноготную задания говорить нельзя, товарищей, которые его выполняют или ждут вас, тоже нельзя раскрывать. Никто не поверит, что вы один, значит, надо держаться версии, что у каждого своя задача тут или в другом месте. В общем, надо ориентироваться по обстановке, о чём можно честно говорить, а о чём промолчать. Только не усложняйте рассказ. Они ведь тоже не дураки - поймут, что врёте».
Рамаз осмотрелся, потрогал сильно болящее плечо и подумал:
– Видать хорошо прострелили, что вырубился от боли, голова тяжёлая, совсем плохо соображаю. Видно, недолго мне осталось… - и стал выдавать правду.
– Жить хочу! Все расскажу! Стрелковая дивизия № 107, зовут Рамаз Гуцаев, разведчик, группа выполняла наблюдение за движением ваших войск. Увидели, как сюда свернули машины со снарядами, вот и решили взорвать их.
– Рация где?
– Спрятана в лесу, радист убит у забора.
Немцы переговорили о чём-то своём, обер подошёл, наклонился и, взяв Гуцаева за подбородок, прошипел: «Zeig mir, wo das Funkgerat ist».
– Покажу, где рация, господин офицер, - заискивающе закивал головой
– А-а-а-а!
– дико закричал лейтенант и упал мёртвым на Рамаза. Тот стал расстёгивать немцу кобуру, пытаясь достать пистолет. Немцы застыли на мгновение в ступоре, а Гуцаев вытащил «Вальтер», снял с предохранителя и дважды выстрелил наугад в сторону врага. Всю видимость закрывал лежащий на нем труп обер-лейтенанта. В это время ефрейтор из охраны расстрелял разведчика из автомата.
– Всё как на тренировке, только взаправду. Хоть одного гада с собой забрал!
– тихо угасла последняя мысль осетина Рамаза Гуцаева.
– Русские свиньи, дохнут, но не сдаются. Как с ними воевать?! Дикари! То ли дело в цивилизованной Европе, - выругался капитан, - ефрейтор, берите собак и пускайте их по следу. Либо мы найдём рацию, либо это не вся группа и тогда захватим остальных.
Прошло четыре часа и радист группы Коля Сметанин, съёжившись от сырости, сидел в давно заброшенном бревенчатом домике с обвалившейся крышей, где группа устроила свою базу. Нетерпение ожидания сменилось усталостью, и его потихоньку сморил сон. Проснулся Николай неожиданно от ощущения какой-то неправильности. Звуки в лесу раздаются далеко и…
«Что же такое меня насторожило?» - подумал разведчик, всматриваясь через щели в темноту леса. Вдруг раздалось повизгивание собаки, почуявшей дичь. «Вот оно что! Значит, нет больше наших, я последний. Что же, мы ещё повоюем!» - процедил Николай. Спокойно достав 5 лимонок, автомат, два пистолета, погладил два ножа на ногах и отстегнул фиксатор крепления. По лесу разнёсся рык собаки, нашедшей добычу. Уже было слышно, как шумят ветки, когда через них кто-то бежит. Раздался голос:
– Сдавайся, мы знаем, что ты там!
На голос Коля отправил лимонку и ещё две в разные стороны дома. Кидал навесом, чтобы не высовываться над бревенчатыми стенами дома. Сзади за спиной кто-то завозился. Коля дал на шорох очередь из автомата, затем кинул ещё лимонку за заднюю стену и перекатом сменил место в комнате. В окна полетели гранаты немцев. Когда через несколько минут в избу ворвался немецкий солдат, в углу лежал красноармеец Коля Сметанин 18 лет от роду, смотрящий безжизненным взглядом на звёздное небо. Рядом стояла посечённая осколками рация, и лежал пепел бумаги с шифром.
Мы держались. Утром нас бомбила авиация, потом был артобстрел и шли танковые атаки немцев, наведших понтонные переправы южнее, где была более слабая оборона и меньше пушек. По ним переправлялись «панцеры», с ходу атакуя батальоны ополченцев. Затем нас снова обстреливали гаубицы разных калибров, судя по воронкам от прилетающих на наш берег осколочно-фугасных снарядов. Батальоны зарывались в землю, но пока сдерживали лобовые атаки.
На второй день снова прилетели бомбардировщики. Обычно нас бомбили с высоты в километр-полтора - ниже самолёты врага не опускались. А тут при очередном заходе какой-то новоиспечённый немецкий ас решил пройтись нам «по головам». Чтобы отбомбиться точнее, он опустился примерно до 600 метров, и низенько-низенько стал заходить на бомбометание. Вот тут Андрей Чайкин показал класс. Пристроив ручной пулемёт, прицелился и на подлёте заградительным огнём с упреждением прошил «Хейнкель», расстреляв лётчика через фюзеляж и стеклянный защитный фонарь. Самолёт стал рыскать и грохнулся за нашими позициями, развалившись на части от удара о землю. Под громкое «ура» прячущихся в окопах бойцов другие самолёты продолжали осыпать нас бомбами. Вслед им стреляло все: пулемёты, автоматы и винтовки. А вот моряки прикрывали себя зенитными пушками, отчего там бомбить было опаснее. Не знал, но думал, что потери немцев в самолётах над моряками тоже имелись.