Чтение онлайн

Я краем глаза заметил, как дед поднёс рукав к лицу, пряча улыбку. Он принялся поглаживать бороду. Я давно заметил, что этот жест у него означал что-то среднее между смехом и дипломатическим нейтралитетом. Линь Вэй с безупречной осанкой тут же нашёл что-то очень интересное в направлении пруда. Линь Цзюнь раскрыл веер и прикрылся им, а Линь И негромко вздохнул.

Пэй Жун смотрел на меня, вот чего он не ожидал, что я при всех признаюсь в своём невежестве.

Ничего не знаю. Я очень дикий тигр из очень дикого леса.

— Вы… не знаете, что такое стихи? —

произнёс он.

— Я знаю много вещей, — ответил я честно. — Но старшие братья образованы гораздо лучше меня.

Линь Цзюнь опустил веер ровно настолько, чтобы его было слышно.

— Ох, братец, ты задал опасный вопрос, — ухмыляясь, произнёс он. — Некоторые здесь считают, что стихи — это собрание правил: сколько слогов, какие рифмы и какие метафоры считать достойными. Но по сути они как меч, только меч ранит тело, а стихи сразу пронзают душу. Потому их и придумывают особой формы, чтобы они были красивы, отличались рифмой и ритмом. Так что цель поэзии — не тело, а чужая душа.

Линь И чуть наклонил голову, обдумывая вопрос:

— Стихи — это не просто украшение, братец. Это способ удержать уходящее. Когда слова расположены в правильном ритме, они запоминаются сердцем. Хорошее стихотворение передаёт чувство: тоску по дому или радость встречи. Оно не только для того, чтобы блеснуть эрудицией, а для того, чтобы ты понял что-то о себе или о мире, чего раньше не замечал, — он помолчал и добавил чуть тише: — Но настоящий стих не требует определённых слов, он требует правды.

Я обдумал их ответы. Годится. Не подвели братцы-журавли.

Я вообще ожидал от Цзюня подставы, но раз он решил мне помочь, я приму его помощь.

— Значит, — медленно произнёс я, подытоживая их слова: — это должна быть определённая форма со стремлением удержать некое чувство, чтобы пронзить чужую душу. Но ведь, получается, не обязательно создавать поэзию именно из слов.

— И как же ты собрался её создавать? — поинтересовался дед.

Я снял с пояса небольшой мешочек, в котором у меня всегда с собой были монеты и обломки металла, достал кусочек серебра размером с большой палец и положил на ладонь.

Дело было за малым: окутать металл моей ци было привычным как дыхание. Я накрыл кусок серебра ладонью и начал аккуратно работать, позволяя металлу меняться. Серебро мягко откликнулось, повинуясь моему желанию: оно быстро растягивалось, утончалось и принимало нужную мне форму. Я лепил из металла, как из глины.

Наконец, я раскрыл ладонь и поставил фигурку на стол.

Журавль балансировал на одной ноге. Мне удалось создать фигурку так, чтобы она стояла и не падала: крылья были распахнуты во всю ширь, голова чуть наклонена, а длинная шея изящно изогнута. Стол был тёмным, и в нём отражалось серебряные крылья, как будто летящая птица отражается в глубокой воде.

В павильоне стало очень тихо.

Я поднял взгляд и оглядел всех.

— При дворе Журавля, — произнёс я, — надо создать красивого журавля, не так ли? Этого достаточно для приветствия?

Давайте, посмотрим, кто осмелится сказать что-то против моей статуэтки деду прямо в лицо.

Пэй

Жун затравленно смотрел на фигурку, потом на меня, потом снова глянул на журавля и сглотнул.

И тут раздался голос Линь И:

— Распахнуты серебряные крылья над водой, Пронзили тьму, но не нарушили покой. Наклонена чуть шея, острый взгляд вперёд: Так руку мастера сама поэзия ведёт.

Весь павильон как будто выдохнул от облегчения. Люди запереглядывались, захлопали и принялись хвалить младшего княжича:

— Какая чудесная импровизация!

— Что за находка! Руку мастера ведёт поэзия! Какая глубокая мысль…

Дед осмотрел фигурку и глянул на меня:

— Позволишь? — спросил он.

Я кивнул.

Он взял журавля двумя пальцами, осторожно поднёс к свету, явно любуясь, повернул.

— Хорошая работа, — произнёс дед и убрал фигурку в рукав.

Интерлюдия. Три внука (Линь Шоу)

(день спустя)

В большом рабочем кабинете князя советник Ань пил чай маленькими аккуратными глотками и выкладывал то, что достаточно долго обдумывал, облекая это в самые осторожные формы, потому что вопрос был весьма деликатный.

Линь Шоу внимательно слушал его доклад.

Кабинет в это время суток был тих и светел. Полуденное солнце ложилось на пол тёплой косой полосой из открытого окна. За дальним столом сидел Линь И с кистью и стопкой бумаги, переписывал что-то из старого свитка. Он был достаточно далеко, чтобы не слышать разговор у главного стола, или, по крайней мере, достаточно воспитан, чтобы делать вид, что не слушает.

— Военные его приняли хорошо, — говорил советник Ань. — Слишком хорошо, если позволите заметить. Генерал Чэнь теперь при каждом удобном случае упоминает его имя. Офицеры рвутся на утренние тренировки. Это было бы хорошо, если бы… — он сделал паузу, подобрал слово, — если бы аристократические семьи были настроены так же благожелательно, но там всё намного сложнее. Молодой господин Бай не вполне… вписывается в то, к чему они привыкли.

— Я заметил, — сказал Линь Шоу с ухмылкой.

— Несколько семей выразили… сдержанное беспокойство. Не открыто, разумеется, но дали понять.

— Дали понять что именно?

Советник Ань поставил чашку.

— Что молодой господин непредсказуем, ваша светлость. И что нет ясности в том, как… как вы планируете управлять этим положением дел.

Линь Шоу посмотрел на него.

Ань был очень хорошим советником — умным, осторожным, с прекрасной памятью на детали и редкой способностью просчитывать на несколько ходов вперёд. Тридцать лет при дворе, выжил в двух попытках придворных переворотов, одном восстании и предусмотрительно предупредил последствия одного неурожая, который мог бы стать большой проблемой, чуть ли не гражданской войной.