Пересмешники
Шрифт:
– Обычно мы не заставляем. Многие студенты соглашаются, потому что у них есть гордость. Мы тут помогаем друг другу. Обычно это не проблема.
Илана склонила голову на один бок, на другой, разминая шею, и добавила:
– Но мы все–таки делаем так, чтобы студенты хотели прийти до слушания и согласиться на условия.
– Вы же их не бьете? – агрессивно спросила Майя. – Это пошло бы против всех целей группы, да? Вы же должны «творить добро».
Илана и Эми обменялись улыбками.
– Мне нравится, что ты привела
– Английского бульдога, – добавила Майя, не позволяя никому другому поставить точку.
– Мартин, объяснишь? – спросила Эми.
Мартин склонился к нам, каштановые волосы упали на глаза. Он убрал волосы, посерьезнел.
– Мы не угрожаем и не бьем их. Это против наших убеждений. Мы ради добра, и чтобы исправить ситуацию. И мы помогаем ученикам, как ты, без жестоких методов.
Илана добавила:
– Мы помогали некоторым первокурсникам в прошлом семестре, – сказала она. – Среди молодежи ужасно много предательства. Но мы разобрались.
Они были мстителями, как Робин Гуд или Спайдермен, защитниками в плащах, борющимися за правду и справедливость.
– И… – Эми нарушила тишину. – Если мы возьмемся за твое дело…
– Вы беретесь не за все дела? – я перебила ее и сразу поняла, что после такого могу остаться с проблемой одна.
Эми покачала головой.
– Не за все. Мы их рассматриваем. Нам нужно убедиться, что мы можем справедливо разобраться с этим делом.
Я не знала, как они могли убедиться, если я ничего не помнила. Мне не нравилось, что я напилась. Что я стала той, кто ничего не помнил, чья защита была в том, что она ничего не помнила.
– Как я и говорила, если мы за это возьмемся, это будет первое дело с насилием для Пересмешников, Алекс. Мы еще относительно новая группа, только развиваемся. Мы хотим быть справедливыми, и нам нужно продумать, как поступать при изнасиловании. Изначальные правила описаны широко, а мы хотим уточнения для каждого случая. И потом мы проголосуем.
– Втроем? – спросила Т.С.
Илана рассмеялась.
– Не мы, – сказала она. – Вы не понимаете. Мы просто следим, чтобы Пересмешники существовали. Пересмешники – это все ученики. Мы не важны. Вы важны. Ученики важны. Они будут голосовать. Кодекс – для учеников. Все – для учеников, друг для друга.
– Мы будем встречаться по отдельности, чтобы подготовиться, а потом сообщим о голосовании, – сказала Эми. Она посмотрела на меня и чуть не опустила руку мне на ногу. Я ощущала, что это было бы по–дружески, но она остановилась, поняв, что не стоило сейчас меня трогать. Это понимание, это осознание мелькнуло в ее голубых глазах, словно она усиленно все ощущала. – Но не переживай, Алекс. Это формальность. Это поддержат. Администрация не поймет, что почти все ученики поймут, что мы не хотим, чтобы такое происходило тут.
– И если это поддержат? – тихо спросила я.
– То мы примем твое дело,
Я представила Картера тут, в этой комнате, с фальшивой подставкой, и как его заставляют оправдываться за насилие и гадкие слухи. Я представила, как слушаю это, перечисляю произошедшее для него и для совета. Я не хотела это делать. Но потом представила, как все шепчутся, повторяют ложь в кафетерии и коридорах школы… семестр назвали бы «Доступная Алекс».
– Кто–то будет заканчивать? – Мартин сжал кубик правой ладонью. Он бросил его на доску и подвинул фишку на две клетки, покрутил дважды колесо. – Джокер, – сказал он. Он посмотрел на Эми, а она – на меня.
– А теперь, – сказала она, – тебе нужно рассказать, что произошло в ту ночь, чтобы мы поняли, хотим ли заниматься твоим делом, и можно ли это дело решить справедливо.
И я начала историю…
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Удар
Порой я видела этот сон, но теперь это был не сон. Я представляла наяву. А во сне я была в тесном туалете самолета. Я мыла руки жидким мылом с запахом лемонграсса, точнее, так было написано на пачке, но запах был обычным. Кожа на моих руках была после этого сухой, шелушилась, но так бывало в самолетах. Они высасывали жидкость.
Я повернулась к двери и подвинула засов. Я пыталась отпереть дверь, но не могла. Я толкала, пыталась сдвинуть засов, но дверь не открывалась. Я застряла в туалете самолета, окруженная спертым воздухом и химическим запахом мыла. Мое лицо пылало все сильнее, страх рос, и я хотела выйти.
Я всегда думала, что буду так себя ощущать, если меня изнасилуют. А то и в десять, двадцать или сто раз хуже. Я думала раньше об изнасиловании. Представляла это со мной. В темном переулке с грубым парнем, который был в пять раз больше меня, хватал меня и опускал на колени, прижимал нож к моему горлу. Порой я представляла, как это происходит в моем доме, пока все спят. Он приходил в окно, нависал надо мной. Я резко просыпалась, прижатая к своей кровати, и все правильное в мире вырывали из моей груди.
Это насилие.
Насилием было и кое–что еще. Я всегда думала о нем специфически – с особым атакующим – а не о том, как защищаться, как вспомнить все, если был очень пьян.
И я рассказывала о той ночи Илане, Эми, Мартину и Т.С. с Майей все, что помнила, впервые. Я сказала им, что была очень пьяна, зная, что им решать, подходит ли моя история.
Я закончила, и Эми тут же сказала, что они возьмут дело. Как–то я прошла первую проверку. Странно, но это приободрило меня. Ее скорость решения была еще одним доказательством, что произошедшее в ту ночь не было правильным.