Чтение онлайн

Скоро меня ожидало выступление с Джонсом с Моцартом. Соната для скрипки и пианино №35. Я закрыла глаза и оттачивала свою часть. Начало я знала хорошо, вторую часть – на уровне эксперта. Третий кусочек я знала, но могло быть лучше. Я мысленно отметила, что нужно было обсудить это с учителем музыки. Когда я закончила, мне стало лучше, я расслабилась, сосредоточилась. Казалось, я могла всю ночь играть и не устать. И я вернулась к своей любимой «Оде к радости».

Мой средний палец нажал на ми, и я услышала, как

она играла в ту ночь, и я вернулась во времени.

– Мм… – шептал голос у моего уха. Или в моем рту. Я не была уверена. Наверное, во рту. Там был его язык. Его язык проникал в мой рот, касался моего языка. Мне не нравились глубокие поцелуи. Мне нравились поцелуи губами, с нежными губами как у Дэниела, а не языками, которые вели себя как хотели. – Вернемся в мою комнату, – сказал он.

Эта идея звучала логично. Она звучала как продуманный план. Он встал и потянулся к моей руке. Я споткнулась, вставая, и он сжал мою руку крепче, а потом повел из комнаты в коридор, а потом и к задней лестнице.

– Уже поздно, так что нужно быть осторожными, – сказал он.

– Верно. Осторожно, – согласилась я, сжимая перила, спускаясь по лестнице.

Мы оказались снаружи за Ричардсон–холом. Мне так казалось. Было темно, ночь, и воздух был свежим. На миг в моей голове прояснилось. Я глубоко вдохнула свежий воздух. И я поняла, что не хотела в его комнату. Я не хотела идти. Я хотела добраться до своей кровати и упасть навеки.

– Эм, я пойду к себе, – выдавила я. Слова прилипали к горлу. Он, похоже, меня не услышал. – Картер, я хочу вернуться, – сказала я громче.

Он не отвечал. Он крепче сжал мою руку, так сильно, что мои костяшки ощущались как глина в его большой ладони. Я была как собака на поводке, упиралась, но хозяин упрямо шел вперед.

Собака не победила. Собака не может победить. Хозяин все равно поведет ее за собой. Я хотела залаять. Или укусить.

– Тебе понравится в моей комнате, – он не слушал меня. – У меня есть «Ода к радости».

Я играла быстрее, сильнее, будто «Ода к Радости» была телефоном, которым я хотела бросить в стену. Я играла так, словно мама сказала, что я не смогу выходить никуда месяц, и я злилась на нее так, что взяла телефон и швырнула им в стену. И батарея выпала, а телефон умер. И моя мама сказала, что вычтет это из моих карманных денег – деньги на новый телефон – ведь этот не удалось починить. Но мне было все равно, ведь было так приятно бросить его и разбить.

Было так приятно играть с силой и яростно, ведь я злилась

на то, что произошло, пока я спала. И я злилась на Бетховена. Моя музыка теперь была заражена. Мое средство побега было испорчено. Одно дело, когда воспоминания встрепенулись, когда Т.С. упомянула Бетховена, как в Комнате капитанов, другое – когда Картер проникает в мое пианино, мою музыку, мой дом.

Я закрыла клавиши крышкой, ноты звучали отдаленным воплем в ночи. Но этого для меня было мало. Моего больше не было. У меня ничего не осталось из–за той ночи.

Я подняла крышку, стиснула зубы, нажала на первую ноту – ми – чтобы снова испытать кошмар. Я давила с силой.

Выкуси.

Но воспоминания молчали.

Боишься, пианино? Думаешь, я не справлюсь? Давай еще раз.

Я надавила на ми сильнее, выливая всю злость, граничащую с ураганом.

Все еще только нота.

Давай. Покажи больше. Покажи все о той ночи.

Я ударила ладонью по пианино, сжала ее в кулак и ударила по клавишам. Я била снова и снова. Я могла подчинить это пианино. Я могла научить его не шутить со мной. Ноты кричали, но я не прекращала. Они рыдали, молили о пощаде, но я не закончила.

А когда я закончила, ладонь саднило, кости болели, и я задыхалась. Я отошла на шаг, пару раз вдохнула, успокаиваясь. Моя грудь вздымалась и опадала. И я посмотрела на пианино и охнула, потому что ми посередине стала немного короче соседних клавиш. Я закрыла потрясенно рот рукой, стыдясь и смущаясь того, что сделала. Я покалечила пианино.

– Прости. Мне так жаль, – мой голос срывался, горло пылало. Я опустилась на колени и коснулась поврежденной клавиши, едва задевая. Я дотронулась ее нежно, не хотела больше ей вредить.

Я надела куртку, заметив тупую боль в задней части шеи. Голова вот–вот заболит. Я не знала, было это из–за Картера, или я сама доводила себя. Но я заслужила это за то, что сделала. Я не буду принимать аспирин. Я не буду принимать тайленол. Я позволю головной боли мучить меня.

Я покинула актовый зал, Мартин ждал, как и обещал. Он закрыл учебник французского, убрал листок и встал. Я молчала. Он – тоже. Он слышал меня, я была уверена. Но не упоминал это.

– Что случилось с первокурсниками в прошлом семестре? – спросила я, пока мы шли.

– Что случилось? – повторил он.

– Да. Ты слышал об их деле, да?

– До суда не дошло, – сказал он.

– Так что случилось?

– Они признались. И приняли наказание.

– Значит, я не увижу их в «Виндзорских насмешницах» в этом семестре.

– Тут ты угадала. Ни там, ни где–то еще.

– Хорошо, – сказала я. – Они этого заслужили.

Но я не знала, говорила о них, о Картере или о себе. Все во мне было спутанной массой машин на шоссе, и я ждала, пока медики прибудут и распутают все.