Немчик
Шрифт:
— Да, — ответила Матрёна.
— Какой срок?
— Шесть месяцев примерно.
Офицеры переглянулись.
— Кто отец? — спросил суровый человек.
Матрёна молчала.
— Ясно, от немца нагуляла, — суровый человек наморщил лоб, ему надо было принять непростое решение, причём немедленно.
Он огляделся. Перед ним стояла маленькая, худенькая женщина с выпирающим животом и измученным лицом, сплошь усыпанным коричневыми веснушками. На кровати голосила старуха, видимо, её мать, скорее всего, больная, так как ни разу не встала за всё время.
— Дети чьи?
— Двое моих, двое — сироты, дети умершей сестры, — пересохшими губами произнесла Матрёна.
— Муж где?
— На фронте.
— На каком?
— Не знаю. Вестей нет.
— Оставайтесь дома со своей семьёй, Повалихина, — после паузы произнёс суровый человек и, скомандовав своим «уходим!», направился к выходу. У двери он оглянулся:
— Вернётся муж — разберётся с вами.
Эпизод 21. Болезнь
— Мама, меня Бог спас! Найди бабушкины иконы, где-то же остались её иконы? Надо их поставить в красном углу, — непрестанно твердила Матрёна.
После ночного визита особистов Матрёна слегла и не вставала с кровати уже второй день. Дети сидели голодные — готовить было некому. Старший племянник, девятилетний Ваня, умел варить борщ, жарить картошку и яичницу. Но продуктов в доме не было.
— Аньк, мать не встаёт? — вопрошала бабушка.
— Не встаёт, — отвечала девочка.
— Я слышу её голос.
— Она всё время что-то бубнит.
— А что она там бубнит?
— Говорит, что её Бог спас и что надо достать иконы. А что такое иконы?
— Господи, да она бредит! Аньк, потрогай ей лоб, горячий?
— Очень горячий, бабушка, как печка!
— Ох, беда! Ваньк, беги к Настёне, зови её, пока ваша мать не померла.
Настёна пришла быстро, оценила ситуацию, отправила Ваню в медсанчасть к военному фельдшеру, а сама принялась обтирать Матрёну уксусом.
«Надо же, о Боге вспомнила», — удивлялась Настёна, слушая Матрёнин бред. По-человечески ей было жалко соседку: тело у той было совсем детское, ноги и руки, как палочки — и как только детей рожала! — личико заострилось. «Ох, и вправду может помереть!» — внезапно перепугалась Настёна.
— Сёмк, беги к бабке Биджике, скажи, мать в горячке, помирает. Пусть несёт свои снадобья.
Ваня привёл военного фельдшера. Тот осмотрел Матрёну, покачал головой:
— Состояние критическое. Сильные лекарства ей давать нельзя, можно причинить вред плоду. Продолжайте уксусные обтирания. Если переживёт кризис, будет жить.
Вслед за фельдшером приковыляла Биджика, посмотрела на Матрёну, мечущуюся в бреду, что-то нашептала, потом стала по чайной ложке вливать в рот больной своё зелье — та немного поутихла.
— Дети не кормлены небось, — встрепенулась знахарка. — Есть хотите? — повернулась она к детям, которые тихо
— Хотим! — хором ответили дети.
— И я ничего не ела, крошки маковой во рту с утра не было, — начала жаловаться Никитишна.
— Ты, старая, не причитай, — оборвала её Биджика. — Давно бы сама встала, накормила внуков и себя.
— Да как же я встану, если я столько лет не встаю!
— Не встаёшь, потому что решила не вставать. А теперь придётся! Заездила дочь до смерти! Кто за ней будет ухаживать? Я не могу тут у вас денно и нощно сидеть. И Настёна не может.
— Конечно, не могу, у меня своих дел полно, — откликнулась деваха.
— Настёна, надо что-то приготовить детям и этой ленивой старухе. Давай, займись этим, — скомандовала Биджика.
— Да у них и готовить-то не из чего. Схожу-ка я к себе, принесу еды.
Только за Настёной закрылась дверь, как Никитишна снова запричитала:
— Ох, Биджика, горе мне! Помирает моя вторая дочка.
— Ты чего это опять распричиталась? — рассердилась Биджика. — Рано её ещё хоронить.
— Помирает, помирает! Она сегодня в бреду говорила, что её Бог спас, и спрашивала про бабушкины иконы, просила их развесить по дому. Собирается на тот свет.
— Иконы, говоришь, просила? — удивилась Биджика. — Это хорошо, это очень хорошо!
Знахарка сняла с себя ладанку на шнурке, которую тайно носила под одеждой, и надела её на Матрёну:
— Бог всем помогает, и сирым, и убогим, а особенно любит помогать грешникам, чтобы они избавлялись от грехов.
Биджика склонилась над Матрёной и снова принялась что-то тихо нашёптывать.
Ох, матушка, ох, тошно,
Ой, государыня, ох, мне грустно,
Ох, да ж умерети я з горя да хочу.
Ох, не ўмирай ты, моё дитетко,
Ох, не ўмирай ты, дитё милое,
Ох, да з горя доле поживёшь.
Ох, не привезть ли табе, моё дитетко,
Ох, не привезть ли табе, дитё милое,
Ох, да духовнаго табе да попа.
Ох, ну ж тебе, моя матушка,
Ох, ну ж тебе, моя государыня,
Ох, да с духовны, о, тебе с попом.
Ох, приведите вы мне, моя матушка,
Ох, приведите, моя государыня,
Ох, да вы мне з Дона, ох, казака,
Ох, у казака, ох, кудерцы,
Ох, у казака кудри русаи,
Ох, да по плечам жа, ох, они лежат.