Немчик
Шрифт:
— Солнце вот-вот взойдёт, — тихо сказала Матрёна.
— Откуда ты знаешь? — улыбнулся Ханс.
— Птицы всегда умолкают перед восходом солнца.
Был конец июня. Дни стояли жаркие. Ханс был в туфлях на босу ногу и в одних брюках с подтяжками. Матрёна надела белое ситцевое платье в мелкий розовый цветочек. Обуваться она не стала, пошла босиком. Внезапно Ханс остановился:
— Почему ты не обулась? Так можно поранить ноги. Давай вернёмся, и ты обуешься.
— Не переживай, я летом всегда хожу босиком. Так что ноги у меня привычные. Обуваюсь, только если надо идти в центр или на
— Хорошо. Не буду переживать.
— А куда мы идём?
— Я нашёл у реки очень красивое место. Там много цветов. Ты же любишь цветы?
Матрёна закивала. Пётр никогда не дарил ей цветов. А Ханс часто приносил букетики.
Дом Матрёны стоял на левом, низком берегу Ворсклы, где было много заливных лугов. Ниже по течению можно было встретить заболоченные участки. Ближе к реке дорога сужалась, пока не превращалась в тропинку, которая выходила к местам купания. Здесь росли плакучие ивы, их ветви склонялись до самой воды. Парни и девушки из слободы обычно ходили сюда купаться вместе, только раздевались на расстоянии друг от друга. Заходили в воду по отдельности, прикрывая причинные места, а уже в воде плавали вместе и резвились кто во что горазд. Река была мелководной, у левого берега — не глубже полутора метров. Но у высокого правого берега были омуты глубиной по четыре метра и больше. Девушки туда обычно не заплывали.
— Искупаемся? — предложила Матрёна.
— Ещё немного пройдём и искупаемся, — ответил Ханс.
Они шли вверх по течению реки среди ив, пока не достигли открытой местности. Здесь начинались заливные луга. Ханс повёл Матрёну к небольшой заводи, в которой плавали огромные листья кувшинок. Дойдя до воды, он остановился:
— Эти цветы у нас называют Seerosen, Seelilien, Wasserlilien.
— Водяные лилии, что ли? — засмеялась Матрёна. Общаясь с Хансом, она выучила много немецких слов.
— Да, да! — закивал он.
— У нас их ещё называют кувшинками и одолень-травой.
— Подождём, пока они всплывут и раскроются?
— Подождём.
Матрёна присела на траву, покрытую росой. Ханс опустился рядом с Матрёной, но тут же пересадил её себе на колени и крепко обнял:
— Трава влажная, ты можешь простудиться.
Они сидели на берегу, наблюдали за тем, как из водной глубины к поверхности поднимаются огромные бутоны. Как только вышло солнце, и его лучи упали на заводь с кувшинками, бутоны начали медленно раскрываться и показались первые белоснежные лепестки.
— Какое же это чудо! — восхитилась Матрёна.
— Красота — это всегда чудо, — задумчиво произнёс Ханс. — Бывает непроявленная красота, как у этих цветов. И нужен лишь солнечный луч, чтобы она стала видна всем.
Матрёна повернулась к нему:
— Ты мой солнечный луч! — она принялась целовать Ханса.
— А ты моя Wasserlilie!
— Нет, я кувшинка!
— Хорошо, ты моя кувшинка!
Матрёна повалила Ханса на траву. Он не сопротивлялся.
Солнце, поднимаясь, осветило большой луг, где у самой заводи на траве покорно лежал мужчина и позволял женщине страстно целовать себя. Когда она захотела лечь рядом с ним, он не дал ей этого сделать, чтобы она не намочила платье в росе. Но
Эпизод 17. Прощание
В тот июльский вечер Ханс вернулся поздно, Матрёна уже спала. Он растормошил её.
— Утром мы выступаем! — взволнованно произнёс он. — Это наша последняя ночь, Марта!
Сон слетел с неё в одно мгновение. Внутри у неё всё задрожало.
— Нет! — закричала она. — Нет, я этого не перенесу! Как же так? — она закрыла лицо руками, слёзы катились у неё градом.
— Не плачь, не плачь, — обнял её Ханс. — Я обязательно вернусь за тобой. Обещаю, Марта! Запомни этот день. Двадцатое июля 1942-го. Когда мы с тобой снова встретимся, мы вспомним этот день и посмеёмся над нашими слезами и страхами. В нашем распоряжении четыре часа. Я сейчас быстренько соберусь, подожди немного.
Матрёна перестала плакать и молча наблюдала, как Ханс складывает свои вещи: рубашки, серые кители с малиновыми петлицами, бриджи с такими же малиновыми лампасами, высокие сапоги, аптечку, бритвенные принадлежности… Он что-то говорил ей, стараясь ободрить. Но она не улавливала смысла сказанного. Звуки его голоса доносились будто из другой реальности. Матрёна вспомнила слова Ханса о том, что каждое мгновение имеет свою цену. И подумала, что оставшиеся им часы и минуты слишком дороги, чтобы проплакать их впустую.
— Всё готово! — бодро отчитался Ханс и, раздевшись, забрался в постель. — Теперь я весь твой.
Она прижала его к себе.
— Подожди, — он потянулся за презервативом, но не нашёл его. — Смешно, кондомы закончились, улыбнулся он.
— Ну и хорошо, — сказала она. — Обойдёмся без них.
Невозможность любви придавала их чувствам особую силу, сжигала изнутри. Они дарили друг другу немыслимые прежде ласки, обретали друг друга каждое мгновенье — и каждое мгновенье умирали. Надеясь на лучшее, они понимали: обещанной встречи может и не быть — и прощались навеки.
В последнюю минуту, когда штабной автомобиль уже сигналил у ворот, Ханс снял с руки дорогие швейцарские часы и вложил их в руку Матрёне.
— Возьми, будешь отсчитывать по ним дни и часы до нашей встречи. И помни: не каждая пуля попадает в цель. Я вернусь!
Она стояла босая на крыльце и смотрела ему вслед, стараясь запомнить его образ. У калитки он обернулся и помахал ей рукой. «Ушёл, как Лоэнгрин, — подумала Матрёна. — Теперь надо не умереть от тоски».
Выйду я, да я, девушка,
Выйду я да на улицу,
Я на улицу на широкую,
Я на мураву на зелёную.
Соберу себе карагод
Супроти своих ворот,
Супроти батюшки,
Супроти родимого.
Батюшка у ворот стоить,
Родимый на меня глядить.
Да он глядить, поглядае,