Чтение онлайн

Ханс сел на банкетку, поднял крышку рояля, потёр руки одна о другую, чтобы разогреть их, и притронулся пальцами к клавиатуре. Матрёна встала рядом, облокотившись на инструмент.

Полилась музыка, от которой у Матрёны защемило сердце. Рояль был немного расстроен, но Матрёна этого не замечала. Она не сводила глаз с длинных, изящных пальцев Ханса, которые буквально летали по клавиатуре, и чувствовала, как любовь переполняет всё её существо. Она никогда ни к кому не испытывала подобных чувств, разве что к детям, когда они были ещё младенцами. Это была та самая безусловная любовь, о которой говорится в Священном Писании, что она «не ищет своего». Бабка Биджика знала много цитат из Писания, и Матрёну эта цитата когда-то поразила. Ей хотелось прикоснуться к худым щекам Ханса, гладить их

и целовать, гладить и целовать… Но почему-то она уже знала, что он не примет такого умилительного отношения к себе. Этот мужчина не нуждался ни в жалости, ни в опеке, ни в материнской заботе. Он сам организовывал жизненное пространство вокруг себя, наполняя его деятельной энергией, заботой и любовью. Матрёна любила его и в то же время — боялась любить. Боялась, что не сможет дать ему того, в чём он нуждается, не сможет конкурировать с теми женщинами, которые до сих пор были в его жизни — изысканными, элегантными, в шёлковом белье и фильдеперсовых чулках, — женщинами, которые умели наряжаться, завиваться, краситься, кокетничать и вести непринуждённые светские разговоры. Все немки, которых когда-то знал и любил Ханс, казались ей кинозвёздами, похожими на Любовь Орлову.

От щемящей музыки и внутренних переживаний у Матрёны выступили слёзы на глазах.

Музыка прервалась. Ханс поднял глаза на Матрёну.

— Ты плачешь? Почему?

Он вытащил из кармана носовой платок и протянул ей.

— Музыка слишком красивая, — всхлипнула Матрёна, вытирая глаза. — Сердце щемит от неё.

— Это этюд Шопена, который называют Aolische Harfe [8] . По-русски — этюд Эоловой арфы. Ты знаешь, что такое Эолова арфа?

Матрёна покачала головой.

— Это инструмент, который начинает звучать, когда ветер колеблет его струны. А Эол — это повелитель ветров. Никогда не видела такой инструмент? Его обычно устанавливают на улице, в ветреных местах, например, крыше.

— Нет. Не видела и не слышала.

— Когда дует слабый ветер, Эолова арфа издаёт нежные переливы, как в этом этюде. А при сильном ветре — устрашающие громкие звуки.

Матрёна слушала его, затаив дыхание.

— Кстати, моя сестра тоже плакала в детстве, когда слушала музыку Шопена. У тебя чувствительная душа, Марта. Сядь рядом, устанешь стоять.

Ханс придвинул к ней свободную банкетку, Матрёна села, и он продолжил играть. От его носового платка исходил аромат дорогого мужского одеколона. Матрёна прижала платок к носу и вдыхала, вдыхала этот чужой волнующий аромат. Исчезли ужасы войны, и в мире, разрываемом артиллерийскими снарядами и бомбами, ненадолго воцарилась любовь — совершенно невозможная, у которой не было будущего, но которая была бесценным даром судьбы.

Стояла ясная морозная ночь. Они возвращались домой притихшие от нахлынувших чувств. Ханс всю дорогу держал Матрёну за руку. Когда они вошли в дом, Никитишна и дети уже крепко спали в сенях. Ханс, не отпуская руки Матрёны, провёл её дальше, в свою комнату, а точнее, в её бывшую с Петром спальню. Они оба сбросили верхнюю одежду, и Ханс начал раздевать Матрёну.

— Подожди, — прошептала она и сама сняла толстые рейтузы с начёсом.

Она боялась, что он будет смеяться, увидев, какое неприглядное белье она носит. Но ему было ни до чего.

— Молчи, молчи, — прошептал он, подхватил её на руки и рухнул вместе с нею на кровать.

«Осквернила брачное ложе» — эта мысль на мгновение мелькнула у неё в голове, но чувство пересилило стыд.

На пике страсти он внезапно отстранился от неё.

— Подожди, — прошептал он, доставая маленький коричневатый картонный пакетик с надписью Vulkan.

Он вытащил из пакетика круглый предмет из белой тонкой резины.

— Что это? — удивилась она.

— Не знаешь?

— Нет.

— Это защита для тебя и для меня. Называется kondom. С ним мы не заразим друг друга никакими половыми болезнями, а ты

не забеременеешь.

— И что ты будешь с ним делать?

— Надену на свой penis, — рассмеялся Ханс.

Проснулись они от того, что на улице кто-то неистово жал на клаксон.

— Парни предупреждают меня, что вернулись, — сообразил Ханс и быстро натянул штаны.

— Подожди, я сейчас тоже оденусь и уйду в сени! — заторопилась Матрёна.

Он остановил её:

— Не одевайся! Ещё совсем рано. Сюда никто не войдёт. Я встречу парней и вернусь к тебе.

Пока Ханс общался в горнице с изрядно захмелевшими друзьями, Матрёна думала о том, что никогда ещё её тело так не дрожало от одного лишь взгляда мужчины. Это было немыслимое, невероятное счастье.

Теперь Ханс и Матрёна проводили вместе почти каждую ночь. Обычно Матрёна укладывала детей, а потом шла в горницу, где её ждали Ханс и его друзья. Незаметно для себя она стала частью их компании. Парни играли в карты за обеденным столом, горланили песни, а Матрёна сидела в обнимку с Хансом и всё больше привыкала к его особенному миру. Потом они вместе уходили в спальню.

В ясную погоду они ходили вечерами в купеческий дом, и Ханс играл для своей Марты на рояле.

Иногда Матрёна топила баньку только для них двоих. Боевые товарищи Ханса в такие моменты провожали их долгими взглядами. Не то чтобы им нравилась Матрёна, просто молодым мужчинам, которые уже третий год шли дорогами войны, хотелось женского тепла и любви. Их любимой песней была Lili Marleen [9] , и они часто её распевали, когда им становилось грустно:

Vor der Kaserne

Vor dem grossen Tor

Stand eine Laterne

Und steht sie noch davor

So woll’n wir uns da wieder seh’n

Bei der Laterne wollen wir steh’n

Wie einst Lili Marleen.

Unsere beide Schatten

Sah’n wie einer aus

Dass wir so lieb uns hatten

Das sah man gleich daraus

Und alle Leute soll’n es seh’n

Wenn wir bei der Laterne steh’n

Wie einst Lili Marleen…

Перед казармой

Встретимся весной

Там, где столб фонарный —

Верный часовой