Немчик
Шрифт:
Это наш победный марш!
На маневрах полк прошёл к плечу плечо,
А в деревне по соседству горячо:
Эй, трактирщик, двери шире!
Мы с девчонками флиртуем — что ещё?
Тра-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла
Смейся и шути, шути и смейся, старина,
Завтра
Это горький наш удел, но не пришла ещё пора,
Поднимайте кружки, парни, прокричим «Ура!».
Матрёна не помнила, как отработала тот день. Проходя вечером мимо дома соседки, она увидела стоящую за забором Настёну и прибавила шаг. Но та ограничилась лишь злобным взглядом.
Дома Матрёне стало легче: хлопоты о матери и детях отвлекли её от грустных мыслей.
— Поди сюда, — позвала её мать. — Сядь поближе.
— Что за секреты, мама?
— Не шуми, — велела мать. — Наклонись ко мне.
Матрёна наклонилась, и мать быстро зашептала ей в ухо:
— Приходил дед Федот, у него связь с партизанами. Говорит, наши уже наступают. Гонят немчуру по всем фронтам. Уже близко совсем. Скоро будут здесь! — мать широко улыбнулась.
Матрёна была ошеломлена новостью.
— Ты не рада, что ли? — нахмурилась мать.
— Рада, конечно, рада, мама!
Матрёна подумала, что надо бы сжечь записку Ханса, его фотографию и закопать его швейцарские часы. Но рука не поднималась: это было всё, что осталось от него. И ещё ребёнок под сердцем. Она нашла жестяную коробку, в которой хранила мулине для вышивания, поцеловала записку и фотографию Ханса, положила их вместе с часами в коробку и спрятала её в дровяном сарае.
Эпизод 20. Первое освобождение
В начале февраля 1943 года советские войска перешли в наступление. Линия фронта приблизилась к Томаровке. Временами был слышен грохот орудий, на небе были видны всполохи и вспышки от рвущихся снарядов.
Накануне прихода Красной Армии немцы взорвали несколько зданий и подожгли хранившееся в Архангельском соборе зерно, которое не успевали вывезти. Население начали угонять в тыл. Матрёна с ужасом думала, когда очередь дойдет до её семьи.
Всё переменилось в один день — 12 февраля: враги исчезли, как будто их никогда и не было, а в село вошли части Красной Армии. Радости и ликованию местных жителей не было предела. Солдаты и офицеры начали расквартировываться в домах слобожан. Бойцов принимали как спасителей, доставали из погребов самые ценные запасы, порой последние.
— Мы у вас долго не задержимся, — говорили захмелевшие красноармейцы хлебосольным хозяевам. — Нам нужно идти дальше, на Запад, возвращать земли, которые отдали немцу. Будем гнать его теперь до Берлина!
Вместе
— Ты посиди дома, пока всё не успокоится, — велела Матрёне Никитишна. — Боязно мне за тебя.
— Мама, ну кто меня тронет? Я всего лишь еду им готовила. Надо же было мне где-то работать, иначе мы бы все умерли с голоду.
— Ты с немцем спала. Нашим это не понравится. Лучше сиди тихо, говорю тебе. Не показывайся на людях.
— Как же я буду вас кормить, если засяду дома? Надо где-то добывать еду, — Матрёна заплакала.
— Будем готовить из того, что осталось в доме. Потом выйдешь, не сейчас.
Ночью Матрёна проснулась от страшного грохота: кто-то ломился во входную дверь, слышались грубые мужские голоса, один из них кричал: «Военная комендатура! Откройте немедленно». Матрёна, в чём была, побежала открывать. В комнату тут же ворвались несколько мужчин.
— Кто из вас Матрёна Повалихина? — громко произнёс человек в офицерской форме.
Он, видимо, был главным. Лицо у него было каменное, и суровый взгляд не обещал ничего хорошего.
— Это я, — Матрёна обмерла от страха.
— Матрёна Повалихина, в период немецкой оккупации вы работали на врага — в офицерской столовой. Так? — продолжал человек с каменным лицом.
Матрёна потеряла дар речи. Она стояла, опустив глаза, и мысленно прощалась с детьми и матерью. А ещё ей было бесконечно жаль нерождённого ребёнка, плод её с Хансом любви. Она хотела вспомнить слова молитвы, которую когда-то читала ей бабушка, но ничего не вспоминалось. «Спаси, Господи!» — только и прошептала она.
— Что вы там шепчете, я не слышу! Отвечайте громко и чётко, — потребовал суровый человек.
— Да, я работала поварихой в офицерской столовой, — произнесла Матрёна.
«Вот и кончилась моя невыносимая жизнь и все мои мучения кончились, — подумала она. — И не буду я больше страдать. Бог простит меня и нерождённое дитя и заберёт нас на Небеса». Матрёна подняла глаза и посмотрела на сурового человека в военной форме: «Это тот, кто пришёл вершить надо мной суд». Страх отпустил её. Она смотрела в лицо своей судьбе.
— Одевайтесь, пройдёте с нами.
Матрёна начала собираться. Мать заголосила, заплакали перепуганные дети.
Офицер, который стоял по правую руку сурового человека, что-то негромко сказал ему.
— Что ты говоришь, не пойму!
— Она в положении, посмотрите на её живот, — чуть громче сказал тот, другой.
Это услышали все. Матрёна замерла.
— Повалихина, подойдите сюда, — скомандовал главный.
Матрёна снова подошла к суровому человеку.
— Вы беременны? — спросил он.