Чтение онлайн

Папочка сделал лицо, но от спора уклонился. Мы с Чортом пристально и неотрывно глядели в окно. В нашей семье приходилось быть благоразумным, чтобы однажды не найти на дне стакана странный осадок.

— Мариша, — наконец после паузы сказал папочка. Слишком долгой паузы, шея у меня затекла, а еда в тарелке остыла. — Ты не забыла, что скоро бал?

— Нет, — ответила я. — Помню. Завтра последняя примерка платья.

— Надеюсь, туда ты доберешься вовремя, милая, — проговорил он так мягко, что не трудно догадаться: ему доложили о моих опозданиях на репетиции. Папочка мог не беспокоиться — кому же хочется пропустить свой первый бал?

На острове всего две портнихи.

Одна хорошо подрубает постельное белье, а вторая, мадам Фифа, шьет дамские платья, и к ней очередь чуть ли не на год вперед. У мадам крутой нрав, и наши дамы могут пренебречь другими обязательствами, но на примерки являются вовремя. Опоздавшим мадам Фифа отказывает безо всякой жалости, обрекая их носить вещи из Большого Мира. Нет, конечно, никто не имеет ничего против вещей оттуда, против одинаковых вещей, пошитых на больших фабриках. Иногда и я не отказалась бы надеть джинсы и свободную майку, особенно если выхожу на ночную прогулку, но папочка деспотично заявил, что не потерпит этого в своем доме. Вот мы с мамочкой и мучаемся в тесных корсетах и кринолинах, ведь мода на Зачарованном острове не менялась уже лет триста — с тех пор, как он откололся от Большого Мира.

После обеда Чорт дремал за какой-то книгой, мамочка ушла к себе, папочка закрылся в библиотеке, а мы с Бесиком сели от скуки за карты. Я играла невнимательно, то и дело пропуская взятки, и, даже заметив, что ему бессовестно подсказывает пиковая дама, всегда относившаяся ко мне неприязненно, не прекратила безобразие. Из головы не шли странные знакомые папочки, которых он не выводит на свет божий. Думала, думала — и проиграла своему дорогому братцу незаметно, по мелочи, целых четыре золотые монеты. Ужас! Это мое содержание на следующий месяц. Папочка будет недоволен и наверняка возместит расход из моей части наследства.

Пробило девять, и под окнами, точно в назначенный час, послышалось бряцанье и сипенье настраиваемых инструментов, покашливание певцов.

— Тили-тили-тесто, жених и невеста! — закричал Бесик и распахнул окно.

Действительно, тили-тили. Мы живем в обществе традиций и обычаев. Вечерние серенады, цветы, милые безделушки в подарок, приглашение на танец — так ухаживают наши молодые люди. Скучновато, без фантазии, без задора, но нам, девушкам, приходится это терпеть, если не хотим прослыть за невоспитанных капризниц. За мной ухаживал молодой Деймос, друг Чорта. Он был из благородной и богатой семьи, и его родители видели во мне прекрасную партию. Впрочем, об этом я могла не беспокоиться еще год — ничего не будет решено раньше, чем я сдам экзамены.

Инструменты настроили, тенора откашлялись, и полилась томно-сладкая песня. Я встала у окна так, чтобы мой воздыхатель видел меня.

Уже вечерело, красный диск солнца коснулся краем дальних лесов. Стало прохладнее.

Я приняла томно-приличный вид и теребила в руках букет скромных фиалок, переброшенный через подоконник. Песня лилась, поднималась в небеса, падала в горные ущелья, раскатывалась по зеленым долинам, купалась в синем море, а я думала о том, что нужно сделать. Серенада закончилась дивной трелью, я послала воздушный поцелуй и отошла от окна, как вдруг снова брякнули струны, и полилась новая песня. Я вздохнула, вернулась на прежнее место. Нет, положительно он испытывает мое терпение!

— Чорт! Чорт! — вдруг послышался раздраженный голос папочки из библиотеки. — Черт знает что такое! Твой друг мешает мне работать! Будь добр и передай Деймосу: если он не прекратит это безобразие, то Мариша в приданое получит Вопящий Замок. Пускай-ка попробует

спеться с хором привидений!

— Папочка! А я-то в чем виновата?!

— Прости, милая, но иного способа заставить его замолчать я не вижу.

— Вот всегда так, чуть что — достается мне! — И я, пользуясь возможностью, ускользнула в свою комнату, громко хлопнув дверью. Теперь домашние поверят, что я смертельно обижена, и не войдут ко мне, самое малое, до утра.

И выпорхнула в окно. Я не просто анимаг, но анимаг исключительных дарований. Почти все, кто унаследовал этот талант от своих предков, превращаются в одно какое-нибудь животное, я же могу выбирать облик.

Едва солнце скатилось за горизонт, на землю упала ночь. В темном небе замерцали звезды, таинственно зашепталась листва, с запада потянуло слабым, но свежим ветерком. Люди распахнули окна, впуская ночную прохладу. Вокруг свечей закружились ночные бабочки. Кроме окон домов ничто не освещало ни город, ни остров. Волшебники знают об электричестве, как знают о многом другом, — теоретически. Волшебники доверяют только старому, доброму, укрощенному пламени. Что ж, и к темноте ночных улиц можно привыкнуть.

Итак, я вороной прилетела на площадь Страстей и уселась на крышу школы, переполошив кротких голубей. Музей, он же городская библиотека, находился как раз напротив. Раньше, когда мы являлись частью Большого Мира, это был Собор, и в нем проводили торжественные, многолюдные службы. Лет через сто после Раскола, когда простецов на Острове осталось мало, Собор перестроили изнутри. Не то чтобы волшебники не были религиозны, но наши древние роды, в том числе и Чорен, вели свое начало вовсе не от Ноя — а значит, от Адама и Евы, — а от Адама и великой праматери Лилит. Огонь Лилит обжег глиняный сосуд Адама, а мы — искры ее божественного пламени. Поэтому с простецами у нас, волшебников, сомнительное родство по отцу.

Собор производил огромное впечатление прежде всего своими размерами. Его массивное основание крепко упиралось в землю, а в небо устремлялись тонкие, словно иглы, башни, и выше их — колокольня, с которой на четыре стороны света смотрели, подняв правые руки в крестном знамении, статуи честолюбивого епископа, что возвел этот собор. Возле него, мрачно ощерясь, сидели грозные горгульи. Говорили, в известные ночи они оживают и с ужасными криками летают над островом, высматривая себе в добычу клятвопреступника. Ничего не могу сказать по этому поводу. Сколько ночей провели мы с Чортом в ожидании, когда же каменные горгульи сорвутся с мест! А они даже не пошевелились.

Перестраивая, собор разделили на четыре этажа, не считая бездонных подвалов, заваленных древним хламом. Два нижних отдали музею, в двух верхних поместили библиотеку, а на колокольне в летние дни целовались влюбленные парочки. Кроме того, музей разделили на залы, где собраны тематические коллекции, например, «телепорты всех времен и народов»; но один зал занимали особенно ценные или редкие экспонаты, и охраняли его гораздо строже прочих. Все знали, что ночью в соборе лениво дремлет старик-сторож, подслеповатый и страдающий радикулитом; проникнуть внутрь, владея даже самыми простыми заклинаниями, не составляет труда. Но зал Редкостей сторожит совсем иное существо, не знающее ни подкупа, ни пощады — василиск, убивающий взглядом. Рассвет обращает в камень его самого, и он стоит как один из экспонатов, но на закате пробуждается, и горе тому, кто не успел покинуть это место. До василиска зал сторожил трехголовый цербер, но он издох от старости, и папочка где-то раздобыл и подарил городу новое чудовище. Что и сказать, великодушный жест!