Искатель, 2012 № 11
Шрифт:
А самое неприятное то, что переменить облик было нельзя. Неписаный закон запрещал превращаться, если рядом имелся свидетель, даже угроза жизни являлась слабым оправданием. Это было хуже, чем неприлично почесаться в обществе, хуже, чем раздеться донага на площади в базарный день, хуже, чем прийти в джинсах на бал. Это значило стать для всех стеклянным, невидимым. Это значило потерять свое место, быть изгнанным с острова. Никто уже не помнил и не знал, откуда взялся этот суровый закон, но следовали ему ревностно. Один из молодых людей улыбнулся мне застенчивой, понимающей улыбкой.
Отлично! После такого говорить о случайности не приходилось. Западня имела все основания называться хорошо организованной.
Мы исчерпали свои знания в борьбе с запертой дверью, истощили силы и сползли на пол, а она, деревянная, стояла все так же несокрушимо. В половине шестого вечера, когда мы не только проголодались, но и потеряли всякую надежду на спасение, дверь вдруг, скрипнув, отворилась. Мы вскочили. Выражение безумства и счастья было на лицах. Влюбленная парочка остолбенела на пороге.
— Держите ее, — крикнули мы хором, — не давайте ей закрыться!
Молодые люди попятились назад от сумасшедших, но тот, застенчивый, прыгнул и удержал дверь.
Я успела как раз к ужину, но лучше бы мне совсем не возвращаться домой.
— Ты не пришла на примерку. — От тона папочки вода замерзла в графине. И я поняла: ничто не оправдает меня.
Мамочка качала под столом ногой, эта невоспитанность демонстрировала степень ее раздражения.
— Ты будешь наказана! — заявил папочка. — Я лишаю тебя карманных денег на все лето, и ты останешься дома, когда мы поедем на озера.
— Папа, — тут же спросил Бесик, — ты поделишь ее карманные деньги между мной и Чортом?
— Нет, они пойдут на покрытие расходов.
— Каких это? — Терять мне уже нечего, самое худшее произошло.
— Твое бальное платье. Ты не пришла, и мадам Фифа запросила тройную цену.
Мое сердце радостно дрогнуло, когда я услышала, что иду на бал. Видимо, дрогнул и какой-то мускул на лице.
— Да, ты пойдешь на бал, но только в силу того, что это является твоей обязанностью, а вовсе не привилегией. И я прослежу, чтобы ты выполнила ее подобающим образом.
— Вот как, — сказала я кисло. Бал представился в ином свете. Папочка мог превратить любой обед или даже непринужденный, дружеский пикник в тягостную повинность, где у всех постные лица и тоскливые голоса для скучных разговоров.
— Более того, — продолжил он, и на стеклах сплелись морозные узоры, что случалось в нашем умеренном климате не каждую зиму, — я запрещаю тебе выходить из дома до конца лета, кроме как для выполнения того, к чему обязывает тебя положение члена семьи.
— Что?!
Это было жестоко, очень жестоко. Даже мамочка перестала качать ногой под столом и взглянула на меня с едва приметным сочувствием. Откуда-то из
Спустя два часа запор на моих дверях открылся с легким щелчком, словно в насмешку над моими усилиями там, на колокольне, и в щель просунул голову Чорт.
— Мариша, — неуверенно спросил он, — можно я войду?
— Если хочешь, — буркнула я.
— Я не хочу, — ответил он. — И придет же такое в голову, чтобы я по собственной воле зашел к тебе и стал расспрашивать, где ты пропадала целый день?! Ерунда! Но мать настаивает, чтобы я задал тебе этот вопрос.
— А сама она так зла на меня, что не хочет и разговаривать?
— Еще хуже. Она повздорила из-за тебя с отцом. И велела передать, чтобы ты готовила себе сама, а то ее рука дрогнет над тарелкой твоего супа.
— Вот как...
В нашей семье и такие случаи бывали.
— Ну, где же ты была? — спросил он, присоединив свою самую обаятельную улыбку, чтобы мне не показалось, будто это допрос.
Разве откажешь ему в такой малости?!
Итак, домашний арест. Слуга провожал меня на репетиции и обратно. Я послушалась доброго совета и готовила себе сама, чаще всего ночью, чтобы не столкнуться с мамочкой или папочкой. Вечером братья приходили ко мне в комнату. Чорт валялся на диване, читал газеты или рассказывал последние новости. С Бесиком мы играли в карты. За три дня я отыграла у него свои четыре монеты, точнее, отыграла я в два раза больше, но у нас был уговор: он отдает мне половину проигранного, а то выйдет так, что к совершеннолетию будет проиграна вся его доля наследства. Деймос, напуганный угрозами папочки, скромно передавал через Чорта приветы и цветы.
Тянулся третий день моего заточения, и вечером я осталась без компании. Чорт ушел на холостяцкую вечеринку, Бесику настало время ложиться спать. Я взяла книгу и села у окна. Есть у меня дурная привычка: когда становится скучно — берусь за книгу.
Солнце село, и сразу же наступила ночь, на прохладнее не стало. Душная, тяжелая тьма навалилась город. Такие ночи разжигают запретные страсти, отворяют тайные двери, сводят с ума. Я и сама немного помешалась от долгого и бесполезного сидения в комнатах, навязчивых мыслей о ядах, изнурительных репетиций. И даже за книгой не отвлекалась.
Внезапно за окном грянул мощный залп, и черное небо прочертили разноцветные струи фейерверка, ослепительно взорвались, так что я зажмурилась и, открыв глаза, увидела, что они сложились в змея, огненного и гигантского.
Он вознес голову с разверстой, острозубой пастью в Космос, задержался на миг, покачиваясь, будто примериваясь, и стремительно рванулся к земле. Я невольно отшатнулась, захваченная его движением. Клыкастая пасть неслась на город. Но, когда захотелось прикрыть голову руками, змей ослепительно полыхнул, и все исчезло. Вздох, стон, крик взвился над городом.